Волчье время
Шрифт:
— Один раз наш отец оставил Тара управлять столицей, когда отправлялся в Ярнис. Тару тогда было восемнадцать лет. Так вот, он вспомнил о традиции, по которой каждую весну камеры Адельстана принято освобождать от заключенных — наименее виновных просто выпускают, остальных отправляют мостить дороги или добывать руду. Но Тар как будто ошалел. Он приказал поставить виселицы на всех площадях и заявил, что к осени в столице не останется ни одного карманника. А для тех, на ком висело что-нибудь потяжелее простой кражи, он придумывал другие наказания. Меня там не было, но мне сказали, что кое-кого он
— А ворья меньше все-таки не стало?.. — спросил Ирем. И, заметив потрясенный взгляд Валларикса, поморщился. — Прости. Это я неудачно пошутил. Лучше скажи, что дальше делал этот Эверетт, твой родственник? Как он отнесся к тому, что наследник теперь ты?
— Как все, — пожал плечами Валларикс. — Отец собрал всю знать и приказал мне присягнуть. И они присягнули. Думаю, что в таком состоянии, в каком он тогда был, никто бы просто не посмел с ним спорить. И потом, по нашему закону Император вправе назначать себе наследника. Правда, по тому же самому закону предпочтение следует отдавать тому дан-Энриксу, который уже получил рыцарское посвящение и доказал, что он способен защищать свою страну. Теперь ты понимаешь, почему отец уже через два года взял меня в Каларию?..
— Да. Теперь понимаю. Подожди, я подержу тебе коня.
— На самом деле, это должен делать Ховард, — вздохнул Валларикс. — Похоже, он ужасно оскорбился тем, что я позвал тебя с собой, как будто бы не доверяю рыцарям из гвардии.
— И правильно не доверяешь. Твоя гвардия никуда не годится. Будь я на месте того человека, который решил тебя убить, я уже двадцать раз исполнил бы свое намерение.
— Но ты же видишь, что никто не собирается меня убивать. Ты ошибался, Ирем.
— Может быть. Но ты все-таки будь настороже.
Пока шел этот разговор, Валларикс спешился и медленно, с достоинством направился в сторону троих Миэльриксов. Мессер Эверетт держал массивную корону на весу, и плотные кожаные перчатки на его руках были такого же молочно-белого оттенка, как его колет.
Перчатки.
Несмотря на конец октября, день выдался солнечным и удивительно безветренным. Большая часть людей в толпе стояли с непокрытой головой и без плащей, и вовсе не из-за почтения к Валлариксу. Перчатки в данном случае казались совершенно лишней частью гардероба, еще более заметной от того, что ни у кого больше из стоявших у колонн вельмож их не было.
Ирем спросил себя, что это может значить.
— Дальше я должен идти один, — решительно сказал Валларикс, жестом приказывая спутнику остановиться. Рыцарь смотрел ему в спину и гадал, почему на душе у него так тревожно и так скверно.
А потом он вспомнил то, что слышал об аварских отравителях. Искусство тихого убийства у аварцев достигало небывалой высоты — они пропитывали ядами одежду или простыни, использовали надушенные письма и отравленные свечи, но особенно любили украшения, способные как будто бы случайно оцарапать кожу жертвы, так что через крошечную ранку в кровь попадал сильнейший яд.
— Стойте, милорд! — выкрикнул Ирем.
В
Но раздумывать над этим было уже некогда — как, впрочем, и заботиться о соблюдении приличий. Оттолкнув с дороги попытавшегося ему помешать гвардейца, Ирем в несколько прыжков взлетел по лестнице наверх и, миновав ошеломленного Вальдера, оказался лицом к лицу с лордом Эвереттом.
— Снимите перчатки, монсеньор, — потребовал он.
— Что?.. Что? — пробормотал светловолосый Миэльрикс. Это вполне можно было списать на потрясение, поскольку повод изумляться у мессера Эверетта, несомненно, был. Но в тот момент сэр Ирем был склонен рассматривать эту растерянность как лишнее свидетельство дурного умысла.
— Вы что, оглохли, монсеньор? — осведомился он, не обращая ни малейшего внимания на воцарившуюся вокруг тишину и напряжение, из-за которого сам воздух вокруг них казался сгустившимся и неподвижным, как перед большой грозой. Сэр Ирем понимал, что, если Эверетт ни в чем не виноват, даже старинной дружбы с Валлариксом будет недостаточно, чтобы исправить его вопиющее, скандальное вмешательство в ход коронации. Но рыцарь был готов поклясться в том, что не ошибся. — Я сказал — снимите с рук перчатки! Или есть какая-то причина, по которой вам не хочется брать эту корону голыми руками?..
— Да кто вы такой?! И по какому праву здесь командуете?.. — возмутился Эверетт. Однако Ирем обратил внимание, что от его последних слов скулы у Миэльрикса побелели, сделавшись почти такого же оттенка, как и его праздничный колет. — Мой принц! Кто этот выскочка и почему он позволяет себе оскорблять ваших ближайших родичей?..
Лорд Ирем опасался, что Валларикс примет сторону своего родственника, но принц молчал, переводя взгляд с Ирема на Миэльрикса — и обратно.
— Объяснитесь, мессер Ирем, — произнес он, наконец. — В чем вы обвиняете моего дядю?
— В государственной измене. В Каларии многие считали, что ваш отец умер от яда. Я не вижу никакой причины, по которой монсеньор Миэльрикс не может взять эту корону в руки, если она не отравлена.
— Этот человек рехнулся! — громыхнул лорд Эверетт. — Вы что, верите в то, что он тут нес?
— Конечно, нет, — успокоительно заметил Валларикс. — Но, полагаю, это недоразумение будет очень легко уладить. Снимите перчатки. Как только мы убедимся, что в этой короне нет никакого вреда, сэр Ирем принесет вам положенные извинения.
— За такое одних извинений будет маловато! — процедил лорд Эверетт. Сэр Ирем обратил внимание, что дядя Валларикса беспокойно озирается, как будто бы ищет кого-нибудь в толпе. Он локтем прижал корону к груди и начал стягивать перчатки. Медленно. Ирем подумал, что успел бы десять раз переодеться, пока Эверетт стянул одну перчатку и принялся за другую. Про себя рыцарь отметил, что ни один из стоявших сзади близнецов не сделал ни единого движения, чтобы помочь ему и подержать корону. Зато лица у обоих Миэльриксов стали белыми, как соль.