Волчье море
Шрифт:
Мы ели его с хлебом, который арабы пекли каждый день, смешивая червивые зерна с водой и солью, раскатывая тесто, смазывая его золой и выпекая пять минут с каждой стороны. Золу скалывали, и на вкус лепешки получались отменные.
Все мы теперь с большим уважением относились к Али-Абу, его братьям и женам, но страшно удивились, когда узнали, что и они считают нас достойными людьми.
— Это потому, что вы плаваете по морю, — объяснил Козленок. — Они называют это Океаном и боятся.
Выяснилось, что в Океане, как верили арабы,
Бедуины предпочитали не упоминать о них без необходимости — разумно, ведь мы тоже избегаем говорить о призраках, по той же причине. Эти джинны могут вселяться в людские тела и сводить людей с ума; Али-Абу утверждал, что видел одного одержимого, настолько безумного, что он ел песок и его пришлось держать и долго отмаливать. Впрочем, он так и не стал самим собой.
Али-Абу рассказал нам все это, обеспокоенно косясь на Сигвата, который, по его словам, вел себя точь-в-точь как тот человек, разве что песок покуда не грыз.
Я тоже тревожился и никак не мог успокоиться, но Сигват упорно отмалчивался, держался в сторонке и размышлял о чем-то весь долгий день пути до другого древнего города — очередных развалин и обломков, прежде, как я узнал впоследствии, именовавшихся Пальмирой. Мы двигались на юг, в направлении настоящей пустыни, как поведал Али-Абу, но скоро повернем на запад, чтобы попасть к Асфальтовому морю, а затем в Йорсалим.
— Настоящая пустыня? — прохрипел Коротышка Элдгрим, облизывая губы. Он бы сплюнул от отвращения, да вся слюна во рту высохла. — Что может быть хуже той, которую мы уже одолели?
Мы узнали это, миновав во тьме обломки колонн старинного города Пальмира и сарацинскую крепость аль-Гарби, этакие призраки в ночи, незримые и неслышимые.
Мы отдыхали, как обычно, весь следующий день, жаркий, будто нас живьем запихнули в растопленную печь, под белесым небом. Земля словно дрожала, на окоеме вставали видения водоемов, которых на самом деле не было и в помине, и холмов, чьи макушки как бы подпирали небосвод.
По вечерней прохладе мы снова двинулись в путь, и, когда пала ночь, земля мгновенно остыла и сделалась студеной, как летняя вода во фьорде.
— Муспелльсхейм, — раздраженно проворчал Финн. — Мы попали в Муспелльсхейм.
— Что такое Муспелльсхейм? — полюбопытствовал Козленок, и Финн ему растолковал. Пылающий лед и жгучее пламя — вот каков Муспелльсхейм, место, где зародилась жизнь.
Тут тоже все ярилось и сверкало, и прежде чем миновало два часа пути, Тор излил на нас свой гнев: свирепая гроза обрушилась на наши головы, как раз когда мы достигли привала на старинном Шелковом пути. Удача Одина была по-прежнему с нами.
Мы укрылись среди древних камней, сгрудились во мраке, который рассеивали
Громовержец говорил из туч, а затем с воем налетел град, лед с песком, и мы припали к земле, пережидая ветер, что стелился над равниной и стегал ее своими невидимыми хлыстами. Увы, несмотря на всю ярость грозы, ни капли влаги не упало, и это было совершенно неожиданно для нас, привыкших промокать в грозу до нитки.
Даже брат Иоанн был напуган, хотя и злился на то, что мы вышли в ночь и не позволили ему припасть к некоему столпу возле Алеппо, на котором какой-то святой по имени Симон восседал птицей много лет, равно как и посетить Прямую улицу в Дамаске и древние развалины Пальмиры.
— Будь это обычное странствие, одно из тех, в какие пускаются ваши peregrinatores, — резко ответил я на бурчание монаха, — я бы с тобой согласился. — Я помолчал, оценив его гримасу при очередном сполохе, затем прибавил: — Но это не глупое блуждание во славу твоего Христа. Мы окружены врагами и, только крадучись в темноте, можем попасть туда, куда должны добраться.
— И куда же, молодой Орм? — с горечью спросил брат Иоанн. — Мы преследуем людей, гонимся за теми, кто следует за священником в сатанинские глубины. Что это, как не безумие, насланное теми джиннами?
В чем-то он прав, подумалось мне, и мрачные лица побратимов показывали, что и другие разделяют мои мысли.
— Наш путь домой ведет по дороге, с которой сошел Старкад, — сказал я громко, чтобы все услышали. — Мы пришли добыть рунный меч и освободить наших товарищей. Когда это будет сделано, я первым побегу обратно на «Сохаты» и распущу парус, чтобы поскорее убраться из этой проклятой всеми богами земли. Надеюсь, что никогда больше ее не увижу. И те, кто связан клятвой, могут бежать за мной.
— За серебром, которое сделает нас всех конунгами, — вставил Квасир. Побратимы задумались под вой ветра и раскаты грома.
— Если наши товарищи еще живы, — прорычал Коротышка Элдгрим, блестя глазами в темноте. Громыхнул гром, будто соглашаясь с ним. — А вдруг мы опоздали и они уже лишились своих ятр?
— Тем больше причин для спешки, — свирепо оскалился Финн. — Ежели любой из нас… Да пошевелите же мозгами, во имя всех богов! Похищенные пожирателями мертвечины, лишившиеся ятр… Вы бы отказались от всякой надежды, даже Братство.
— Если они остались без ятр, — проворчал Квасир, — тем лучше, этим людоедам меньше достанется.
Послышался недовольный ропот, а Квасир только развел руками — дескать, что такого он сказал?
Я промолчал, ибо расслышал в голосах побратимов страх и неуверенность. Потом перехватил взгляд Ботольва: похоже, наш здоровяк думал о том же самом.
— Это не болезнь, — произнес новый голос, вклинившись в мрачное молчание и раскаты грома. Сигват.
— О чем ты? Очухался, что ли? Давно пора, — пробурчал Финн.