Волчье море
Шрифт:
— Нет, не совсем, — ответил брат Иоанн. — Их оскопили, чтобы продать в рабство, но оскопили неумело. Двое умерли от кровотечения, которое не удалось остановить. Кое-кто сумел развязать веревки. Прочих же, думаю, задушили, а одному попросту проломили голову. — Священник выпрямился, вытирая руки о рубаху. — Если хочешь знать, я думаю, те, кто пережил оскопление, передушили друг друга теми самыми веревками, которыми их связали, а последний с разбега ударился головой в стену.
— Старкад тоже там? — требовательно спросил Радослав, и молчание
Обреченные, они выбрали смерть, которая сулила не Вальгаллу, ведь у них не было оружия в руках, когда они погибли, а увела прямиком в Хель, прежде всего самоубийцу. Никому увечному не дано пересечь мост Биврест и присоединиться к эйнхериям в чертогах богов в ожидании Рагнарека. Это я знал точно, ибо сам уже потерял пальцы на руке; таков мой вирд, они потеряны навсегда, а значит, я никогда не увижу радужный мост.
Я повел рукой, отгоняя злых духов, которые вполне могли таиться в здешнем темном зловонии, как это было с Хильд в кургане Аттилы. Потом еще для верности перекрестился; брат Иоанн уже давно молился, стоя на коленях прямо на залитой кровью земле.
Кому служили погибшие, Христу или Одину? Кажется, Христос более снисходителен; если они из последователей Белого Бога, глядишь, тот и примет их в своем чертоге, увечные они или нет. И меня тоже. Я поспешил прогнать эту мысль; Валаскьяльв, чертог Одина, открыт для меня, и этого достаточно. В Асгарде немало чертогов, принимающих мертвых воинов, увечные они или целые.
Вернулись Финн и другие братья, все в порезах и в крови, и им поведали о страшной находке. Это решило судьбу укрывшихся в церкви: даже не будь они нашими врагами, люди Старкада — северяне, а северян не пристало так унижать.
— Слишком часто тут ятра режут, — проворчал Коль. — Как звали того жирного тралла, раба купца-грека?
— Никита, — прорычал Квасир и смачно сплюнул.
— Он был спадоне, — поправил брат Иоанн. — С ним обошлись умело.
— Ага, выхолостили, как мерина, — пробурчал Финн. — Лошади-то ладно, но людей? У нас так коней приструнивают.
— С мужчинами так поступают по той же причине, — сказал Сигват, — но я не знал, что эти, без яиц, чем-то различаются.
— Еще как различаются, — ответил брат Иоанн. — Спадоне отрезают яички аккуратно, острым лезвием. — Он помолчал, шевельнул пальцами и цокнул языком, а потом усмехнулся, когда Финн и прочие невольно стиснули колени. — Так делают даже с некоторыми благородными, в раннем детстве. — Мы выпучили глаза от изумления, а монах продолжал: — Только цельные мужчины могут занимать трон василевса, а потому части наследников отрезают это самое, чтобы они ни на что не могли притязать. Других именуют тлассами,им яички давят камнями.
Брат Иоанн хлопнул в ладоши. Братья подскочили, а Финн застонал.
— А еще какие бывают? — полюбопытствовал
Брат Иоанн пожал плечами и нахмурился, указал на обнаженные трупы.
— В Миклагарде сегодня такое встретишь редко, но дальше на восток, где люди имеют много жен и наложниц, а женщин держат отдельно от мужчин, — там за женщинами присматривают рабы. И этих рабов… ну, обезвреживают.
— Ага, чтобы они сами телок не крыли, — хмыкнул Финн, выказав изрядную, для себя, проницательность.
— Как? — Мне требовались подробности.
— Отрезают хозяйство целиком, мочишься через соломинку, — объяснил брат Иоанн, и его слова были встречены гулом недоверия. — Греко-римляне Миклагарда называют таких людей кастратами.
Все примолкли, только сыто жужжали мухи.
— Здесь было именно так? — спросил я наконец.
— Да, — мрачно кивнул монах. — Так делают мусульмане.
Побратимы дружно крякнули, будто получив под дых: северяне, бывало, тоже отрезали врагам ятра, но редко — очень редко. Своими глазами я такого не видел. Еще у нас было заведено резать ягодицы; обряд хаммогпоказывал всем, насколько труслив и бесчестен враг.
Снова пала тишина, все осмысливали услышанное. Затем Финн поплевал себе на ладони, стиснул в кулаке рукоять топора и двинулся к церковной двери. Полетели щепки, точно древесный снег, и стало понятно, что дверь слишком толстая, даже для разъяренного Финна.
— Раньше знатно строили, — сказал Сигват, — как укрытие на случай опасности.
— Поджигайте, — велел я. Побратимы принялись стаскивать к двери уцелевшие после городского пожара куски дерева и рыскать по развалинам в поисках прочего, что могло гореть.
Потом мы уселись близ церкви, дым неспешно потянулся в небо, дверь начала потихоньку обугливаться, а между тем уже близился рассвет. Двоих побратимов я отправил в дозор, а Квасиру и еще двоим поручил выломать деревянные остовы из уцелевших стен саманных лачуг и сложить погребальный костер для людей Старкада.
Те мертвецы, которых мы привязали к ослиным спинам, присоединились к телам в сарае, а потом мы подожгли костер. По мне, так получились куда как достойные похороны, и побратимы ничуть не возражали, хотя все устали, как собаки, а Квасир вдобавок мучился от неглубокой раны в боку.
Все остальные и я сам глядели, как горит дверь церкви. Наши топоры были наготове. Я позаботился собрать все оружие погибших, хотя, конечно, от этих кривых мечей мало толку — лезвие у них не обоюдоострое и предназначены они скорее чтобы колоть, а не рубить.
Позади ревело пламя в погребальном костре людей Старкада, саманные стенки сарая послужили подобием печи и словно светились, раскалившись от жара. Кое-где пламя струилось сквозь трещины в стенах, как вода.
Радослав поднялся, ушел копаться в развалинах, вскоре вернулся и принес в сложенной горсти нечто, явно его озадачившее. Он показал нам кучку острых наконечников.