Воинство болот
Шрифт:
Во сне Лучар громко вздохнула, захлебнувшись восторгом. Внутреннее Море казалось волшебным щитом древнего героя, отразившись в котором любая нечисть превращается в камень. Не существует оков, что можно наложить на эти воды, поняла принцесса. И действительно, призрачные крылья Тьмы, силясь распространиться над морем, таяли и умалялись, словно ночная дымка от столкновения с первыми утренними лучами.
По болотистому берегу брели маленькие фигурки, один взгляд на которые словно загипнотизировал принцессу. Ее сознание из поднебесья устремилось вниз, навстречу идущим вдоль полосы прибоя силуэтам.
Принцесса
Проглотив проклятье и утерев со лба холодный пот, стража разбрелась по углам палатки, а ветеран уселся у костра и воспользовался своей привилегией, дарованной еще Дэниелем за верную службу: находясь на посту, хлебнул пару раз из горлышка небольшого кувшина.
Лучар признала в путниках, которые брели между вод Внутреннего Моря и краем Великого Пайлуда, спутников Иеро и самого пера Дистина.
Первым брел, опустив могучие рога к самому мокрому песку и аппетитно хрустя водорослями, огромный лорс. Его бока, забрызганные липкой грязью до самого седла, тяжело вздымались. Похоже, совсем недавно ему пришлось несладко. На мгновение перед внутренним взором Лучар мелькнули его удивительно умные и внимательные глаза, которые бросали короткие, прицельные взгляды по всем восьми сторонам света. Вкусная еда и усталость не сделали из боевого быка метсианской кавалерии беспечного жеребенка. Он был и оставался бдительным часовым, готовым в любое мгновение превратиться в не знающего пощады могучего воина.
Следом трусил небольшой медведь, измазанный тиной еще сильнее, чем его рогатый друг. Горм с явным неудовольствием следил за тем, как чуткие ноздри лорса находят тронутые тленом водоросли, а бездонный рот, снабженный набором великолепных зубов методично перетирает их в жвачку, роняя на песок зеленоватую пену.
Некоторое время медведь сторонился пенных хлопьев, но не справившись со своей склочной натурой, громко чихнул и принялся оставлять свои пахучие метки.
Голова лорса медленно поднялась от большой кучи плавника, и медведь едва успел отскочить в сторону, иначе копыта задних ног Клоца размозжили бы ему череп.
Отпрыгивая в сторону, Горм ударил идущего последним человека своим мохнатым задом, и тот полетел в лужу. Вторично медведю пришлось проявлять недюжинную прыть, когда разгневанный воин-священник попытался пнуть его сапогом.
Коротая время в обычной возне, к которой Лучар в свое время, во время совместного путешествия, успела привыкнуть, маленький отряд направлялся к югу.
«Неужели муж не знает, что Лантическое побережье захвачено? — пронеслось в голове принцессы.
Она попыталась позвать Иеро, напрягая все свои ментальные возможности, но видение истаяло, словно дымка.
Она вновь парила над просторами Внутреннего Моря. В юго-восточной части акватории бились тугие силовые линии, от которых исходила явственная эманация зла. В девичье сердце словно вонзилась раскаленная игла, и она беззвучно застонала.
Остров
Принцесса разглядела серебристые тени гигантских щук, покачивающихся на волнах вблизи скалистых островных заливов. У самого входа в бухту сплетался и расплетался клубок огромных миног, более похожих на океаническую гидру, из тех, что согласно пиратским легендам, утаскивают на дно целые корабли.
Самый неистовый и мстительный враг Иеро, брат С’дана, был мертв. Его лысую голову оторвали медведи, родственники Горма, и прикатили на поле боя у Озера Слез. Но принцесса не могла этого знать, а потому остров Манун казался ей самым страшным местом на Земле, истинным средоточием мрака.
Пытаться пробиться сквозь ментальный купол, установленный вокруг колдовского острова с помощью хитрых приборов, Лучар, с ее неглубокими познаниями и навыками, казалось бесполезным. Над скалистым клочком суши, лишенным всего живого, даже воздух словно уплотнился, превратившись в непроницаемый щит.
И вновь дух принцессы, освобожденный от тела, заскользил над волнами, между безразличных к войне и миру звезд на черных небесах, и их отражениями.
В это самое время в одной из комнат особняка Фуалы, где расположились на ночлег придворные, начали происходить странные события.
Юная фрейлина, весьма тяжело переносившая поход, не спала. Она погрузила измученные ноги в драгоценную вазу, взятую из столовой Каримбала, и с тихими стонами шевелила пальцами в прохладной воде. Боль в лодыжках и ступнях не давала ей возможности заснуть вот уже вторые сутки. Еще раньше девушка, не привыкшая дни напролет проводить верхом на хоппере, вынуждена была идти пешком, а на привалах подкладывать под ставшую весьма чувствительной часть тела наскоро сшитую из рогожи и набитую листьями подушку.
Сие нежное создание, вырванное войной из череды балов и званных обедов, коротало время за разглядыванием портретов при слабом свете лучины.
Больше всего ее взгляд притягивал портрет самой знаменитой красавицы Фуалы. Первое время фрейлина с восхищением созерцала лебединую шею и гордую посадку маленькой головки, потом созерцала тонкие и словно полупрозрачные пальцы Фуалы, сложенные на животе.
Когда вода в вазе стала теплой, а боль в ногах несколько утихла. Девушка, воровато оглянувшись, дотянулась до плаща главного дворцового балетмейстера, храпевшего у самой стены, и принялась торопливо вытираться.
Покончив с этим, фрейлина невзначай подняла глаза, и ей вдруг показалось, что фигура в резной дубовой рамке шевельнулась. Моргнув от неожиданности и тряхнув золотыми кудрями, девушка пригляделась к портрету внимательнее. Но нет, лишь тени гуляли по матово блестящей поверхности картины, писаной дорогой краской, добываемой рыбаками Каллины из редчайших пурпурных раковин, рискуя жизнями ради изысканных вкусов знати.
— Мерещится же всякое… — пробормотала фрейлина и с тоской посмотрела на роскошную кровать у дальней стены, занятую двумя толстыми матронами, чьи пышные титулы позволили им занять единственное пристойное место ночлега.