Воевода
Шрифт:
К чему бы это? Парадные одежды зачем? Ладно, Федору виднее, он мужик умный, тертый, порядки знает — при дворе крутится. Раз написал «возьми» — так и сделаю.
Решение пришло сразу: ехать.
— Лена, я в Москву еду. Приготовь одежду попараднее.
— Опять! — всплеснула руками жена. — Ты же не так давно вернулся оттуда.
— Кучецкой просит. За пустым не позвал бы.
Лена вздохнула:
— Езжай. Федора возьмешь?
— Непременно!
Я сказал Федору о поездке — пусть приготовится.
Утром
Когда проезжали городские ворота, меня окликнули:
— Боярин! Михайлов, подожди!
Интересно, кто меня окликает?
Прохор! Собственной персоной стрелецкий десятник. Не иначе — десяток его караул несет у городских ворот. Обнялись на радостях.
— Здорово, десятник!
— Не десятник я уже — сотник! Ты как в воду глядел, повысили меня!
— Поздравляю, от всей души поздравляю, заслужил!
— В том и твоя заслуга есть.
— Пустое, сочтемся.
— Ты как здесь?
— Позвали.
— Может, посидим вечерком в трактирчике?
— Да я не против.
Мы договорились о встрече, и я с Федором направился на постоялый двор — отдохнуть с дороги надо, себя в порядок привести.
А поутру направился к Федору.
Кучецкой уже проснулся, позавтракал и был в добром расположении духа.
— Приехал? Ну, молодец. Я сегодня разузнаю все — завтра будь готов.
— К чему хоть готовиться-то?
— А я не написал? — ухмыльнулся Федор. — Завтра узнаешь.
Ну, завтра так завтра. А сегодня я встречаюсь с Прохором. Хоть он и не боярин, однако ныне уже сотник стрелецкий — не холоп. Да еще и вместе в сече побывали — это почти что брат.
Посидели мы с Прохором в трапезной славно. Поговорили, винца выпили — как без этого? Однако не напивались, все в меру — завтра мне к Федору идти, а может — и во дворец, а Прохору на службу. Повышением своим он был доволен и гордился. Разошлись друзьями, в хорошем расположении духа.
Утречком, после завтрака, я надел нарядные одежды — штаны суконные немецкой выделки, рубаху шелковую новую, кафтан лазоревый, а уж сверху — шуба московская, подарок Федора, да шапка соболиная. На ногах — сапоги красной кожи. Посмотрелся в зеркало — вид напыщенный, ну прямо — думный боярин.
Вышел в коридор и чуть с лестницы не упал — полы у шубы длинные, как и рукава. Сбросил шубу, перекинул через руку. Да в ней ходить только по ровному можно! Для выпендрежа придумали москвичи родовитые: у кого шуба побогаче и подлиннее да шапка подороже, тот значит, знатнее, влиятельнее и ближе к самому… А мне плевать. Стометровку бы им в шубах к трону устроить — вот была б потеха!
Федор, видя мои мучения, посмеивался в кулак, однако же вошел в положение, помог — поймал возчика на санях, уговорил его за три полушки доставить меня к Кучецкому. И в самом деле: в кафтане
Доехали до Кучецкого.
— А, Георгий! Выглядишь как придворный боярин, молодец, не ударишь в грязь лицом.
— Перед кем?
— То сюрприз.
Ох, не люблю я сюрпризов, особенно в Москве.
Мы пересели в крытый возок Федора. Кони быстро довезли до Кремля.
— Никак к государю едем?
— Угадал, — улыбнулся Федор.
— За что же такая милость? Слушай, а делать-то что я должен буду?
— Ничего, — хохотнул Кучецкой. — Приехали уже, пошли.
Стража у входа в теремной дворец стряпчего узнала, пропустили. И меня вместе с ним заодно.
Мы поднялись по лестнице и стали в зале ожидать, усевшись на лавки. Стояла глубокая тишина. Я разглядывал украшения дворца — когда еще здесь побываю? И поглядывал по сторонам: не появится ли князь Овчина-Телепнев. Он, хоть и помалкивал, когда встречал меня случайно — мое предупреждение действенным оказалось, — но все же сейчас встреча была бы некстати.
Долго ждали, но пришел и наш черед.
Распахнулись двери, слуга объявил: «Великий государь Василий, Божиею милостью…» и далее — длинный титул, вошли рынды в белых атласных одеждах, с серебристыми топориками, а за ними — и сам венценосец, опираясь на посох. Степенно прошел, уселся в простоватое кресло, обитое красным бархатом. Понятно, не тронный зал для приемов, можно сказать — рабочее место. К государю подошел Кучецкой, заговорил. Говорили тихо, не слышно ничего — далековато, а интересно было.
Федор махнул мне рукой.
Путаясь в полах шубы и потея от волнения, я подошел, поклонился. Волновался, не без этого. Все-таки первое лицо государства. Власть огромная и ничем не ограничена. По одному слову полки в бой бросить может, приведя в движение десятки тысяч бойцов. Казнить или миловать — все в его власти.
— Узнаю тебя, боярин! Награждал уже тебя! Рад увидеть снова!
Я поклонился.
— За многие ратные заслуги — о чем воеводы мне донесли, за то, что живота не щадил, обоз с ценностями государевыми спасая, жалую тебя княжеским званием!
Государь протянул руку в сторону, неприметный человек, стоявший до того за спинкой кресла, тут же вложил Василию в руку бумагу.
— О том вручаю указ сей!
Я стоял, оглушенный известием. Федор делал мне какие-то знаки.
Я низко поклонился и едва успел подхватить падавшую шапку.
— Благодарю за милость твою, государь! И впредь за тебя живота щадить не буду!
Ну не кричать же «служу Советскому Союзу!». А что в таких случаях говорят, я и не представлял. И Федор хорош: знал ведь, зачем идем, что — подсказать заранее не мог, что ли? Побратим, называется!