Воевода
Шрифт:
На подъезде услышал женские голоса. Звонкие.
Скосился на спутников. Они повеселели. Молодые. Холостые. При виде более-менее пригожих баб начинали не просто цвести, а едва ли не колоситься.
Несколько кустов ивы.
Петр их обогнул и оказался в метрах двадцати от мостков, на которых веселились ткачихи. Не все. Всего лишь одна смена. Девчонки только сменились и теперь решили перевести дух после непростой работы. Вот и сидели на мостках, болтая босыми ножками в воде да болтая обо всяком.
Увидев всадников, они испугались. Слишком тихо те подъехали. И Парашка, дернувшись, свалилась в воду. Там было
Вышла из воды.
Петр как раз успел ближе подъехать, остановившись шагах в пяти от нее. Так они и замерли. Парашка, то есть, Прасковья, юная вдовушка лет семнадцати, и он — побитый жизнью мужчина годов в тридцать[3].
Это была лучшая ткачиха.
Она по мастерству и скорости еще по осени обошла Марфу. А потому имела особое уважение в вотчине и положение намного выше прочих. Хозяйка не скупилась. Поэтому Прасковья одевалась в одежду из очень приличных тканей. Тонких. Дорогих. Не сильно хуже самой Марфы. Что и не замедлило сказаться. Ткань облепила крепкую грудь молодой женщины, давая возможность даже темным соскам проступить едва заметным силуэтом. Они ведь, сидя в женском коллективе на жаре, лишнее сняли и наслаждались речной свежестью.
Петр бегло ощупал ее взглядом. Но остановился не на груди, а на глазах. Да и осматривал он больше выискивая травмы какие.
С Прасковьей они довольно часто пересекались. И нередко помногу болтали. Из-за чего их отношения хоть и не выходили далеко за рамки рабочих, но были очень теплыми. Сейчас же управляющий вотчиной увидел в ней женщину, а не толковую работницу.
Впервые.
И внутри у него что-то шевельнулось.
Она это толи заметила, толи как-то почувствовала. Однако встречно улыбнулась. Настолько обворожительно, что у Петра зашумело в голове. И он осознал, какие чувства испытывает к этой женщине на самом деле.
В свое время ему пришлось бросить все и уехать, убежать, скрыться… сменить даже имя, отказавшись от всего. Сначала он бежал на Русь с Литвы. В Рязань — на дальние подступы. Пошел на службу, скрывая свое прошлое. Но и там не прижился. Но главное — в Рязань приехали люди, разыскивая его. Пришлось бежать. Снова бежать. Нищенствовать. В Тулу ведь за ним тоже приезжали. Искали. Но слава Богу в лохмотьях не распознали…
Он не был трусом.
Но если бы его схватили — мало бы ему не показалось. По юности сглупил. Влюбился. Взаимно. В порыве страсти они немного увлеклись. И когда у возлюбленной живот начал расти оказалось, что опекун ее совсем не в восторге. Они ведь успели обвенчаться. В тайне, вопреки мнению опекуна. Понятно, пришлось дать взятку, чтобы священник не задавал вопросов. Но это мелочи. А вот опекуну эта страсть все планы испортила и привела к очень внушительным финансовым потерям. ОЧЕНЬ внушительным, выставив также изрядным идиотом…
С тех пор Петр, а он уже привык себя называть новым именем, старался не смотреть на женщин. Слишком сильные потрясения. Ведь пришлось бросить близких. Всех близких, которые уже долгие годы живут где-то там, на чужбине. Бросить и убежать, чтобы их не трогали. Опекун ведь обещал, как отловит… хм… Петра, прежде чем его убить — зарезать всех, кто ему дорог на его глазах…
Секунда.
Вторая.
Третья.
Петр нервно сглотнул комок, что подкатил к его горлу. Спустился с
Молодая женщина не пыталась отстраниться.
Несколько секунд они так и стояли в объятиях, глядя друг на друга. Наконец, не выдержав, Прасковья чуть наклонилась вперед. И поблагодарила Петра за плащ. После чего попыталась отойти. Но не вышло — он держал крепко.
— Не позорь меня, — тихо, но твердо произнесла она.
— Не могу отпустить. Руки не разжимаются.
— Ну так веди меня под венец, — смешливо фыркнула Парашка. — Раз отпустить не можешь.
— Так священника тут нет.
— В Тулу съездим. На несколько дней хозяин нам позволит отлучится.
— Да… конечно… — кивнул Петр и нехотя отпустил молодую женщину. Не забирая, впрочем, плащ.
Его взгляд был взволнованным, скорее даже встревоженным.
Прасковья погрустнела, но вымученную улыбку сохранила.
— Завтра плащ высушу, вычищу и верну. — тихо ответила она. И отвернувшись, отправилась ближе к девицам.
Тем молчали и переглядывались между собой. Вид Петра их поразил до глубины души. Всегда такой смелый. Всегда такой решительный. А тут — растерялся. Сдал на попятную.
А он молчал.
Он не знал, как ей ответить, что уже женат…
Снова сглотнув предательский комок управляющий лихо вскочил на коня и пришпорив его, скрылся из вида галопом. Сопровождающие его бойцы спешно отправились следом.
Прасковья же потерла ткань плаща и вытерла невольно выскользнувшую слезинку. Она была в Петра давно и безнадежно влюблена. Но кто она, и кто он? Слухи о том, что управляющий не прост и скрывающийся под личиной бывшего нищего кто-то из дворян сегодня подтвердилась. А разве такой человек в праве взять себе в жены простую крестьянку, пусть и красивую да толковую?..
***
Царь с нескрываемым любопытством принял из рук гонца очередную «посылку» от Андрея. Тот с изрядной регулярностью слал ему письма, состоя в живой и активной переписке. Раз в неделю или две обязательно уходило письмо. Или от Иоанн Васильевича в Тулу, или от Андрея в Москву. А вместе с некоторыми письмами воевода слал иной раз и довольно увесистые «портянки» с разного рода текстами…
Иоанн Васильевич взял перочинный ножик[4] и осторожно разрезал бечевку, которой была перевязана импровизированная бандероль. Андрей формировал ее просто. Брал две колотые и струганные тонкие дощечки размером с лист пищей бумаги. Укладывал между ними послание. Обматывал тонкой тканью. Зашивал обмотку. Натирал воском. Прогревал, чтобы воск растаял и впитался в ткань. А потом обматывал нитью и навешивал сургучную печать.
Получалось вполне прилично. А главное — даже если такое послание подмочить, с ним ничего не происходило. Государь очень большие письма Андрею не писал, поэтому обходился всякого рода тубусами с крышкой. По большей части кожаными.
Так вот. Аккуратно вскрыв «бандероль» Иоанн Васильевич открыл верхний «щиток» и взяв первый лист текста сразу отложил его в сторону. Андрей специально выносил на него официальное обращение и титулования. Поэтому вчитываться в эти весьма тяжеловесные фразы не требовалось.