Vнутри

Лаптева Маша

— Я нарисовал тебя, пересоздал твой образ, на этом все. Творец отпутил свое творение, — отрезал он в ответ на мои слезы.

Мое частое дыхание вдруг выравнялось, а сердце успокоилось. Будто что-то вселилось: Богиня, которой не ведомы ни стыд, ни сожаления, ни время.

— Без творения нет творца, — улыбнулась я, утирая слезы.

Шорох бросил на меня беглый взгляд, в котором мелькнула ничем непримечательная история: первая любовь принесла много страданий, вечная обида на женщин, поиск выигрышной стратегии, с каждой новой пассией он доказывает самому себе свою ценность, которая

рухнула со слезами первой любви.

–

Я ушла, оставив дверь открытой. Богиня шептала, что любой мужчина может быть моим. Шорох еще даст о себе знать, ведь сейчас он ломает голову, почему пазл который он сломал, самостоятельно собрался во что-то ему неведомое. Богиня говорила, чтобы я попробовала кого-то еще.

В ее глазах я увидела свое нагое отражение, и оно слепило сиянием. Отныне чужое мнение не действует на меня, отныне я знаю, что внешность — иллюзорное первое, а по факту последнее что играет роль в настоящей страсти. Отныне Шорох привязан ко мне, с той самой минуты когда попытался отвязать.

Прошлая Зина любила Валентина, и за кроху внимания готова была стелиться перед Шорохом и любым, кто проявил бы к ней интерес.

Нынешняя Зина, может запросто заявиться к игроману Вале с бутылкой вина, и провести с ним ночь, покинув на утро. Нынешняя Зина не захочет его спасать, она лишь разбавит его одиночество.

Нынешняя Зина не уверена, что настоящая книжная любовь хотя бы как-то связана с сексом, и что она вообще существует. Забавно, но это не только не расстраивает, а напротив, радует! Сексуальность — главная кнопка воздействия на всю планету. Под гнетом этой кнопки миллионы женщин хоронят себя заживо, считая недостаточно красивыми/привлекательными по параметрам, которые объявила группа пузатых магнатов лишь с одной целью — сколотить больше денег. Миллионы женщин уродливо конкурируют друг с другом, не понимая что мало чем друг от друга отличаются — ибо являются сутью одной природы. Миллионы женщин, продолжают выслуживаться перед мужчинами, не веря в красоту своей внутренней энергии, которая и являяется главным фетишем мужской половины.

О нет, с этой минуты этих женщин на одну меньше!

Глава XXXVII: Эля

Эля сидела в ветеринарной клинике, где собака, что билась в конвульсиях вопила от боли.

Несколько ветеринаров боролись с чужим страданием, а она просто бессильно наблюдала за всем со стороны. Ее дорогущая сумочка Констанс покоилась на стуле рядом.

Эля с отвращением взглянула на нее: огромные деньги за безделушку, и копейки за спасенную жизнь — этот мир сходит с ума.

Собаку спасли.

"Так вот какая красота спасает этот мир", — подумала она.

— Во время вы ее привезли, — обратился к ней ветеринар.

— Какой-то ублюдок сбил и уехал, — начала она, но тут же переключилась на благодарность. Не было сил возмущаться. Ветеринар показался ей притягательным, она подумала, что с радостью дала бы такому, и вообще в этот момент, он казался ей желаннее всех кого она когда-либо знала.

Этот мир такой, этот мир сякой. Элю тошнило от однообразия собственных мыслей. Она не привыкла сдаваться, не привыкла пребывать в унынии, в любой ситуации ей необходимо найти выход, и она всегда знала что он есть.

Просто так из ниоткуда в ней жила уверенность.

Она любит безделушки, дурацкую моду, любит выставляться в инстаграме любит внимание. И кто сказал, что все это нельзя обернуть в пользу? Эля во чтобы то ни стало, решила использовать неприличные доходы от своих увлечений, на помощь тем, кто творит настоящую красоту.

Глава XXXVIII: Валентин

Золотой Бог восседал на Золотом троне. Его стопы тонули в изумрудах и рубинах, а на скипетре болтался череп. Стены в Зале Роскоши украшены сюрреалистичными картинами: вот я повешенный умираю в нищете, и я же пускаю пулю себе в лоб, лежа в золотой ванне.

Он сидел недвижимый словно статуя, но игривый взгляд отражал жизнь. Он смеялся, и с его смехом содралася я, а со мной — все те несчастные, что обрекли себя быть его жрецами.

Он любит золото бессмысленно и беспощадно, он говорит, что он — это мы. Он сказал, что всегда желал больше без причины, просто так, просто потому что ничего не хотеть скучно.

Король предлагает пройти к столу. Там на алмазных блюдцах лежат стопки кредитных бумаг, договоров, задолженностей, финансовых отчетов, счетов. Приказ отдан, и я поглащаю в себя целлюлозу, запивая стаканом отцовских слез.

Король сказал, что завтра из меня выйдут слитки, которые я обязан проиграть.

"Кто сказал, что дружить с фортуной легко?", "Кто сказал, что проигрывать плохо?".

Я поперхнулся буквой Я, в ответ он многозначительно протянул "Наконец-то".

Кто-то должен проигрывать, кто-то должен падать. Многие начинают с гордо поднятой головой, но заканчивают неименно одинаково — скулят в одиноких корчах в углу пространства.

Я эстет, — говорит Король, и наблюдать одно и тоже в клалейдоскоп тысячи лет порядком утомило.

Вы падаете ниц и тянете руки, рыдаете, умоляете, смеха ради я даю вам шанс, заранее зная исход.

Стены мерцают радугой в такт королевскому хохоту.

Мой живот раздуло от съеденного, я почувствовал сильную усталость и упал лицом в стол. Но вместо соприкосновения с твердой поверхностью желтого металла, провалился в туманное пространство, где за одно мгновение узрел историю золотого владыки. Оказалось он был превосходным игроком, узнал секрет нескончаемой полосы удач, и тем самым угодил в западню: его мир схлопнулся в золотой шар, внутри которого он теперь и заперт словно джин. Его заточение длится ровно до тех пор, пока не найдется, некто кто сможет его сокрушить. Это его главная битва, в которой поражение желанее любой победы.

До меня доносятся рассуждения короля:

Я ведь еще не весь мир посмотрел. Не все узнал. Да что там, даже сотой части не познал. Блеск утомляет сильнее чем его отсутствие.

Меня одолела отрыжка, и каждый раз при этом из моего рта выходило по букве. В конечно счете все сложилось в "До упора вниз".

Король исчез, я несусь сквозь тысячу этажей. На восьмисотом я убил мать, не испытав ни грамма облегчения, на девятисотом разочаровал отца, на тысячном ползал среди собственных эксрементов, до тех пор пока совсем не выбился из сил. Я готов был отдаться смардной пучине, пока ее водоворот не заговорил со мной.