Внуки
Шрифт:
Отто Вольф тяжело дышал. В первый раз он опустил глаза и сказал:
— Я был в Испании.
— Так-так. И в Испании, значит, тоже. Наверное, в какой-нибудь красной бригаде?
— Да!
— В какой?
— В Одиннадцатой!
— Где побывал?
— В Мадриде, в Бельчите и Теруэле.
«Как могло случиться, что я не был об этом осведомлен?» — подумал Венер и закричал:
— Вот как! Значит, ты, проходимец, с оружием в руках дрался против испанского народа!
— Нет, нет! Отнюдь нет!
— Нет? А что же ты делал в большевистской бригаде?
— Я… я был… я был интендантом.
— Врешь!
— Нет, господин комиссар! Это чистая правда!
— А почему ты нас не поставил об этом в известность?
—
— А позже?
— Я был в лагере. А затем… затем… бежал в Антверпен.
— А почему ты не постарался немедленно установить связь?
— Началась война.
Венер молча и недоверчиво разглядывал человека, которого он в свое время выпустил из концлагеря потому, что этот субъект изъявил готовность работать для гестапо. И он действительно выдал им несколько крупных зверей. Быть может, он и в самом деле не по злой воле потерял связь?
— Ты ведь передал нам в руки несколько коммунистов, верно?
— Так точно, господин комиссар, — поспешно подтвердил Вольф. — Руководителя нелегальной пограничной организации Фердинанда Мюнгерса и связного Гуго Каульварта.
— Да-да, помню. Знаешь судьбы обоих?
— Н-нет!
Венер провел рукой под подбородком, точно полоснул ножом:
— Сняли башку!
Отто Вольф неподвижно уставился на Венера. Губы его шевелились, точно он хотел что-то сказать. Но он молчал, таращил глаза на Венера и молчал.
— Судя по всему, тебе не сладко живется.
— Да, господин комиссар.
— Хочешь снова работать для нас?
Заключенный медлил с ответом.
— Не хочешь? Значит, не случайно ты на несколько лет пропал у нас из виду?
— Я готов, — пролепетал Вольф.
Оставшись один. Венер сам не мог понять, как это он был так доверчив. Ведь Вольф ему бессовестно налгал, нагородил с три короба всяких небылиц. Этот субъект был в Испании и не нашел возможности перебежать? «Правда, откуда ему было знать, что я нахожусь по ту сторону фронта? Но что-то здесь неясно. Он, конечно, хотел развязаться с нами, боялся, видно, «товарищей». И с какой целью он попал в Гетеборг, тоже неизвестно… Что делать с ним?» — спрашивал себя Венер.
Пока что он распорядился с ближайшим транспортом отправить Отто Вольфа в концентрационный лагерь. Когда он понадобится, можно будет вспомнить о нем.
V
— Такого мир еще не видывал! — в раже воскликнул директор Пауль Папке, не зная, куда девать руки от восторженного возбуждения. — Противники с математической точностью один за другим перемалываются, обращаются в прах. Вот именно: в прах! Вы только вообразите, милостивые государи! — И он, величественно взмахнув рукой, посмотрел на певцов, стоявших перед ним в своих театральных костюмах. — Сначала Польша. Ликвидирована. Потом — Норвегия, Дания. Ликвидированы. Потом Голландия, Бельгия, Франция… Ликвидированы… Ли-кви-ди-ро-ва-ны… Понимаете, что это значит? — Он самодовольно погладил свою остроконечную бородку. — А то, что спесивым британцам попадает по загривку, — да как еще! — что им пришлось показать пятки и убраться на свои дерьмовые острова! Одно это разве не бальзам для наших сердец? По-моему, нет такого немца, который бы от всей души не радовался, что именно британцам так попадает! И все это — дело рук фюрера! Гениально осуществил он план Шлиффена. Ах, вот человек!.. Какой человек!.. — Папке почтительно склонился, обеими руками провел по жиденьким волосам, помотал головой и воскликнул: — Вообразите только — в первую мировую войну он был всего лишь простым ефрейтором, а во главе армий стояли выскочки и невежды. — Папке вдруг подпрыгнул и крикнул: — Будь он уже тогда фюрером, мир выглядел бы иначе.
Раздался звонок. Над письменным столом Папке вспыхнула красная лампа. С серьезным видом, важно и пристально, он заглянул в глаза каждому певцу.
—
Граф фон Луна, Манрико, Феррандо и старый цыган вышли из кабинета директора. Они не проронили ни слова и, только когда за ними закрылась дверь, молча, с едва заметными ироническими усмешками, переглянулись. Бас Хольмерс, в костюме староиспанского воина, понизив звучный голос, сказал:
— Великий актер, господа. Нашему брату есть чему поучиться.
Тенор Кёлер попробовал голос:
— Па-па-па-па! Пе-пе-пе-пе! Аа-ааа! — старался он взять верхнее «до». Довольный результатами, он сказал: — Грандиозно! Невиданно! Публика будет бесноваться!
Опять раздались звонки, все нетерпеливее, все настойчивее.
Воин Феррандо, спускаясь с лестницы, репетировал: «Вперед, вперед, не вешать головы, сбирайтесь все ко мне».
Внизу возле лестницы показался маленький тщедушный человечек; склонив голову набок, он смотрел вверх на певца.
— Прочь с дороги, жаба! — громыхнул бас. — Проклятый сквалыга!
Кассир с видом сожаления передернул плечами и прижался к перилам. Хольмерс, наклонившись к нему, прогремел:
— Сегодня я ни перед чем не остановлюсь. Понятно? Через час в моем шкафу будут лежать сто монет! Либо… — Он грозно взмахнул одной рукой, другой оперся о меч и с высоко поднятой головой проследовал дальше, выводя строку из своей арии: «Послышался вопль, пронзительный, страшный…»
Помощник режиссера, стоявший за кулисами, махал руками, как подстреленная птица крыльями:
— Куда вы запропастились, Хольмерс?
— Я иду-у! Я иду-у!
В партере Государственной оперы сидели в этот вечер важные персоны; среди них — государственный советник доктор Баллаб, полицей-сенатор Пихтер, а также Вильмерс с женой, дочерью и зятем Меркенталем. Сам Папке распорядился отложить для них билеты. Ну, понятно, с тех пор как он, Папке, занял пост директора оперного театра, от него уже мочой не пахло и он опять был принят в обществе. Во всяком случае, Папке теперь не чувствовал себя зависимым от Вильмерсов, скорее наоборот. Он стал личностью, которую рискованно было не замечать. Пауль Папке в новехоньком фраке, в который он облачился по случаю сегодняшнего выступления, разглядывал себя в зеркале. «Лучше быть не может!» — с удовлетворением отметил он. Это могло относиться лишь к фраку; на внешности же его, как он сам признавался себе скрепя сердце, годы оставили свой отпечаток. Особенно предают мешки под глазами, в последнее время они как-то особенно выделялись, Актер мог бы всякими кремами и пудрой скрыть их, он — не мог. Мешки под глазами делали его более старым, чем он себя чувствовал. В конце концов ему на каких-нибудь пару годочков больше шестидесяти, но чувствует он себя пятидесятилетним. Досадно будет, думал он, если сидящие в ложах представители властей не захотят держать язык за зубами и раньше времени разгласят сенсацию, которую он сегодня собирается преподнести публике, — им она, разумеется, давно известна. Сенатор по делам культуры Аренс твердо обещал — никому ни словечка. Но разве в подобных случаях можно положиться на чиновных особ?
Папке прислушался.
Третья сцена. Серенада Манрико. Слава богу, Кёлер как будто в голосе. Пожалуй, жестковатый тенор для этой роли. Но зато сильный, впечатляющий. А этого вечно пьяного кляузника Хольмерса он проучит. Навсегда отобьет у него охоту терроризовать театр своей вечной критикой и требованиями авансов. Хольмерсу необходимо срочно переменить климат. Надо послать его в турне, в прифронтовую полосу. Пусть захлебнется в трофейном шампанском. Пьянство в конце концов — только порок, но критиковать, ворчать, злопыхательствовать — это нынче преступление…