Внуки
Шрифт:
Раздалось слабое шипение, которое сенатор заглушил, прикрыв горлышко салфеткой, — и вот уже шампанское игристой струей льется из бутылки.
— Ты, я вижу, набил себе руку, — похвалил сенатора государственный советник. — Поразмыслил ты над тем, какую неоценимую услугу оказывает нам олимпиада? Весь мир точно завороженный смотрит на Берлин, — как мы состязаемся в спорте с другими народами… Ха-ха-ха! Не анекдот ли?
— Выпьем за этот анекдот!
— Тише! Не так громко! Помни, что там часовой, — прошептал государственный
— Да он ничего не слышит!
— Они всегда слышат больше, чем нам с тобой может быть приятно! Заметь себе это! За грядущую великую олимпиаду, которая изменит лицо мира!
III
Обер-инспектор Венер не был любим сослуживцами, но зато ему жгуче завидовали. В последние годы он сделал блестящую карьеру. Даже величайшие его завистники не отрицали, что он ревностный и способный работник. Вместе с тем его считали болезненно честолюбивым, да и боялись его. А в лицо говорили, что он родился под счастливой звездой: все ему удается.
Между тем в жизни у него было немало неудач. Он не нашел того счастья, которое некогда искал. Дела его шли в гору, но в остальном ему не повезло. Семейная жизнь Венера уже много лет была ложью, которую он и его жена несли как неизбежное иго. Во время одной из ссор, которые часто вспыхивали между ними в первые годы и всегда выливались во взаимные обвинения, он назвал свой брак сплошным недоразумением, а она — сплошным мучением. И все же они не разошлись. Но Рут все больше и больше уединялась, замыкалась в себе; а он привык находить в других домах то, чего не нашел в своем. Она это знала и не выражала протеста; с каждым годом, с каждым днем их жизненные пути расходились все больше. Лишь редко выпадали минуты, когда между ними возникало что-то похожее на близость.
Рут Венер показалось, что именно такая минута настала, когда муж как-то вечером сказал ей:
— Отошли куда-нибудь горничную. Мне нужно с тобой поговорить.
Рут отправилась в кухню дать поручение девушке. Венер включил радио.
По одной из внутренних немецких радиостанций диктор сообщал, что, согласно новейшим научным данным, евреи уже за несколько тысяч лет до нашей эры при разбойничьем нападении на ассирийское царство перебили триста тысяч человек; вообще современникам надлежит вплотную заняться добиблейской историей евреев.
— Дьявольский народ! — возмущенно пробормотал Венер. — Помимо всего прочего, он состоит, по-видимому, сплошь из иуд.
Венер собирался поговорить в тот вечер с женой о предстоящей ему поездке в Испанию. Ему хотелось, чтобы она переехала в Берлин. Но он знал, как она дорожит домом в Фармсене. Теперь было бы достаточно, думал он, и того небольшого дома в Зазеле, от которого он отказался в прошлом году. А Берлин? По возвращении из Испании он, без сомнения,
И опять пробилась мысль: почему он до сих пор не расстался с Рут? Год за годом они жили друг возле друга, но не друг с другом. Для кого он старается сохранить видимость? Венер спрашивал себя, почему он, такой беспощадный с другими, был так непостижимо снисходителен, так нерешителен с женой?.. Он преуспевал, был обер-инспектором гестапо, причислял себя к новой аристократии Третьей империи… Не странно ли, что человек, призванный распоряжаться жизнью и смертью других, не способен принять решение, касающееся его самого!
— Девушка ушла наверх, — сказала Рут Венер, входя в комнату.
— Садись!
Она вопросительно взглянула на него и опустилась в кресло.
— Знаешь, о чем сегодня спросил меня один сослуживец?
— Трудно угадать.
— Ты права. Он спросил, не еврейка ли ты… Представь себе!
— Ну, а если еврейка?
— Этот идиот думает, что если женщину зовут Рут, значит, она еврейка.
— Ну, а если?..
— А если? Что «а если»? Я чуть не съездил его по физиономии.
— Еврейка… Разве это так ужасно?
— Перестань! — крикнул он сердито и негодующе. — Это была бы трагедия!
— Так! Тра-ге-дия?
— Да, да… Даже вообразить себе нельзя… Уже одна мысль…
В наступившей тишине оба услышали голос диктора:
«…Это познали на собственном опыте римляне. Не от христианства погибла римская мировая держава, а от иудейства, которое вслед за христианством угнездилось в Римской империи и подтачивало ее изнутри, пока она не рухнула».
Рут Венер встала и выключила радио. Бросив взгляд в сторону мужа, она спросила:
— Об этом ты и хотел поговорить со мной?
— Нечего иронизировать, — запальчиво крикнул Венер.
Она молча вышла из комнаты.
— К черту этих проклятых евреев! — Венер в возбуждении шагал взад и вперед по комнате. И надо же, чтобы даже болтун диктор напомнил ему о наглости доктора Берингхаузена. «Но этому нахалу я отплачу, хотя он пока еще — начальник. Берингхаузен вспомнит, меня!»
IV
— Надо кончать! Надо кончать!..
Рут без конца твердила себе эти слова, как будто они могли вдохнуть в нее решимость. Прижав ко лбу стиснутые кулаки, она долго без движения стояла в своей комнате.
— Надо кончать! Надо!..
Глаза ее наполнились слезами; она заплакала потому, что опять почувствовала свою слабость, потому, что опять не могла найти в себе силы положить конец всему.
Она бросилась на диван, осыпая себя упреками… Уж лучше наняться служанкой, чем презирать себя!.. Лучше умереть, чем продолжать такую жизнь.