Внуки
Шрифт:
Однажды, темным февральским вечером 1944 года, со стороны Москвы вдруг донесся гром пушечной пальбы, нарушивший лагерную тишину. Многие генералы бросились в парк. Слышались возгласы:
— Ну, наконец-то!
— Это они!
Кое-кто из офицеров, уже улегшихся спать, выбежал полуодетым. В той стороне, где была Москва, небо посветлело. Явственно доносились орудийные залпы.
— Генеральное наступление, — прошептал, вздрагивая, кто-то из генералов. Другой ответил:
— А если это только отвлекающий маневр? Если…
Он не договорил, но все поняли, и генералы стали напряженно вслушиваться, не раздастся ли гул авиационных
— Ну, а как быть с пораженцами? Возьмем мы их с собой? — спросил генерал фон Хартрейн генерал-майора фон Фильца.
— Э-э! — ответил тот как бы с отвращением. — Полагаю, их ликвидируют тут же на месте.
Мимо прошел советский лейтенант из охраны. Один из генералов обратился к нему:
— Господин лейтенант! Массированный налет на Москву?
Лейтенант рассмеялся:
— Что-о-о? Налет?.. Но, господа, фашистская авиация на это совершенно не способна! Сегодня годовщина Красной Армии, двадцать шестая. Маршал Сталин приказал произвести салют!
— Грубая ложь, — пробормотал генерал-лейтенант фон Хартрейн. Остальные молчали.
Молча возвратился в дом сначала один генерал, молча же последовали за ним и другие.
Остался только генерал-майор фон Фильц.
«Салют! Во время войны?.. Гм! Я всегда говорил: иной край — иной и обычай! Гм! Гм!..»
Сияние над Москвой погасло. Залпы отгремели, стало тихо, очень тихо и темно.
Генерал фон Фильц еще долго вглядывался и вслушивался в ночь, но наконец и он вернулся в спальню.
II
Во время салюта Вальтер Брентен и Айна вместе со многими москвичами были на Красной площади. Пока грохотали двадцать залпов советской артиллерии, над Кремлем взвивался фейерверк. Красные, синие, зеленые, золотые ракеты разрывались в ночном небе и медленно ниспадали мощными фонтанами. Из громкоговорителей на площади и на улицах звучали песни и марши Красной Армии, весь город был полон музыки и пения.
Айна сжимала руку Вальтера.
— Какое счастье, что и мы вместе с москвичами празднуем этот день!
Людской поток увлек их на улицу Горького. Охотный ряд и Манежная площадь, площадь Свердлова и улица Горького кишели людьми, радостными, уверенными в победе. Фашисты завоевали Париж и Осло, Брюссель и Афины, Копенгаген и Белград, но Москву — нет. Они победили все народы на Европейском континенте, но советский народ — нет.
— Немало крови будет еще это стоить, — говорила Айна, когда они протискивались сквозь густую толпу.
— Да, и Германии тоже, — возразил Вальтер.
— Ты думаешь о Германии?! — воскликнула она. — Но ведь немцы этого сами хотели!
— Я раньше всего думаю о наших заключенных товарищах, о пленниках концлагерей. Прежде чем окончательно расстаться с властью, фашисты еще устроят им кровавую баню.
— Ты прав, Вальтер, об этом я не подумала. Если бы можно было им помочь!
Вальтер Брентен получил письмо из лагеря военнопленных на Урале, недалеко от Свердловска. Письмо было от Герберта Хардекопфа; оно совершило длительное путешествие по России. Из центрального управления лагерей для военнопленных его направили в Политуправление Красной Армии, а оттуда уже переслали Вальтеру Брентену.
Герберт Хардекопф — военнопленный. Значит — бывший солдат гитлеровского вермахта. Вальтер подумал: «Если бы мама там, в Гамбурге, знала об этом!» Она особенно любила этого
Внук старого Иоганна Хардекопфа, сын дяди Людвига, социал-демократа — военнопленный в Советском Союзе! Вот судьба!.. Вальтер прочел письмо, написанное неуклюжим ученическим почерком. Ему понравилось, что Герберт не жалуется, не просит помощи. Он писал, что прочел в газете для военнопленных статью Вальтера и надеется, что эти строки дойдут до него. По мере того как Вальтер читал письмо, он все больше и больше удивлялся. Герберт описывал свое бегство вместе с крестьянами, которых ему приказано было сторожить, — бегство к советским партизанам… Значит, внук Иоганна Хардекопфа не выдал палачу невинных заложников, а перешел с ними на сторону социализма, спас их и себя… Замечательно! От сына Людвига Хардекопфа Вальтер этого не ожидал.
Вальтер продолжал читать:
«Меня приняли как блудного сына в эту великую семью патриотов своей родины. С большим рвением учусь я русскому языку, да и политических знаний приобрел здесь немало. Понял многое из того, что прежде было мне неясно. Удивительно, поистине удивительно, как хорошо эти простые деревенские люди разбираются в событиях, происходящих в их стране и во всем мире. Как ни опасны, как ни тяжелы были дни, прожитые в лесу у партизан, я ни на что не променял бы их; это было хорошее время, — время, возвышающее душу. Отсюда меня вместе с ранеными партизанами перевезли в Москву, а из Москвы — в здешний лагерь для военнопленных. Вскоре меня отправят в антифашистскую школу — это обещал мне наш майор. Может быть, даже в Москву или под Москву».
В конце письма Герберт спрашивал, где теперь Виктор. Он был бы рад получить от Виктора несколько строк. Возможно, что они встретятся в Москве. Ведь Виктор, надо думать, там.
В Москве? Вальтер Брентен улыбнулся с чувством гордости. Виктор сейчас где-то на Днепре, он красноармеец, танкист. Письмо Герберта, думал Вальтер, прекрасный человеческий документ. Оно говорит о существовании другой, лучшей Германии, которую фашисты пытались потопить в крови и грязи; эта лучшая Германия была только оглушена, в один прекрасный день она поднимет голову.
Вальтер Брентен решил переслать письмо сыну. Пусть ответит Герберту и свяжется с ним. А сам он, не откладывая, напишет в Центральное управление лагерей для военнопленных и попросит возможно скорее послать Герберта Хардекопфа в антифашистскую школу.
III
Основанный летом 1943 года с разрешения советского правительства Национальный комитет «Свободной Германии», в который входили антифашисты из офицеров и солдат гитлеровского вермахта, а также немцы, изгнанные из своего отечества Гитлером, проводил широкую агитационно-пропагандистскую кампанию на фронте и в лагерях военнопленных. Отдельные офицеры и солдаты в качестве уполномоченных Национального комитета отправлялись на фронт. Были созданы антифашистские школы для военнопленных, где преподавали историю и философию. Сотни, а затем и тысячи молодых людей, выросших в фашистской Германии, знакомились с научным социализмом, с философией марксизма-ленинизма, а также с историей своего народа и других народов. В этих школах подвергали критическому анализу так называемое мировоззрение фашизма, расовую теорию и мораль «сверхчеловека», фашистский принцип «фюрерства» и империалистические притязания на мировое господство.