Вместилище
Шрифт:
— Я…
— Не говорите!.. Вы любите ее! И так вижу! Она изменилась. Видели бы вы ее раньше! Вы военный, Андрей. Не буду вас спрашивать, в каком вы чине. Мне этого не нужно. Жизнь учит как можно реже интересоваться такими вещами. Об одном только вас прошу: пусть Ирочка ничего не знает.
Андрей снова открыл рот, на этот раз от удивления. Ира уже давно работала в лепрозории и знала достаточно много. Он нахмурился. Ему показалось, что так будет лучше всего.
— Вы правы, — сказал он.
“Да-да, вот так солидно, со всей внушительностью, чтобы не оставить и следа
В комнату вошла Ира.
— А-а, вот вы где, — сказала она. — О чем вы здесь секретничаете? А мы уже и налили по новой!
— Так чего же мы ждем? — вскричала Розалия Аароновна и потащила Андрея за руку. — Скорей к столу!
На выходе из библиотеки она прижалась к нему и заговорщицки шепнула:
— Так вы мне обещаете?
Андрей через усилие кивнул, так как тетка до боли, как щипцами, сдавила ему запястье.
— Устроим разврат! — сказала она громко…
* * *
Разврат действительно удался на славу. Розалия Аароновна хохотала и вытирала слезы платочком, а Андрей превзошел самого себя, рассказав несколько анекдотов из репертуара Палтыша. Дед тоже не отставал, он уверенно расписывал подвиги командарма, придавая ему совсем уж мифические черты. “Мускат черный” был опорожнен в два счета и на стол были торжественно выставлены домашние припасы в “плетеных” бутылках. Опять накрутили граммофон, и под “случайный вальсок” Андрей закружился с Иркой в танце под умильные взгляды и обтирания платочком уголков глаз Розалии Аароновны. Андрей совсем не умел вести в танце, он порядочно захмелел и полез было целоваться, но натолкнулся на сопротивление — после чего разочарованно притих.
Посреди этого сладостного кружения он вдруг подумал, что обрел то, чего у него никогда не было, — семью. Он определил этот сладкий трепет в груди, как одно из состояний счастья.
— Я хочу сделать тебя счастливой… — шепнул он на ухо Ирке.
И она ответила ему той улыбкой, которая была красноречивей любых слов; в этой улыбке была та мудрость, которой обладают только женщины.
— Дурачок! — сказала она, но почему-то еще теснее прижалась к нему.
Они снова сели за стол и заговорили о проблемах насущных, продуктах, каких-то лекарствах — оказывается деду были нужны какие-то лекарства, которые нигде не достать…
Андрей пообещал, что достанет, и действительно достал — через две недели. А еще через месяц — Ирка переехала к нему, и жизнь потекла как-то по-особому, как никогда прежде, совсем размеренно — он работал, доставал лекарства для деда, и всякий раз, когда Ирка задерживалась на работе в лепрозории и потому ночевала у тетки (так ей было удобней), он звонил ей туда, и Розалия Аароновна никогда не забывала восхититься теми связями, какими может обладать простой сотрудник краеведческого музея…
* * *
Воронограй… В обширной библиотеке покойного мужа Розалии Аароновны нашлась книга, подробно описывающая этот вид гадания, основанный на толковании поведения птиц. Тут же было завезено в лепрозорий множество клеток с самыми разнообразными птицами, десятки консультантов непрерывно записывали их вокальные упражнения.
Ирка сказала, что они и не пользовались
Подошло время театра, и Ира тут же согласилась пойти, да еще на спектакль с историческим содержанием. Она не была в восторге от театрального искусства, зато увлекалась историей. Она ему все уши прожужжала про Древний Рим. “Ну как же, Каталина!..”
Высидели они недолго и с хохотом выбежали на улицу, как будто сбежавшие с уроков школьники. Ирка ухватила его под локоть и уверенно повела. Она часто морщила носик, что ему особенно нравилось, и пока они прогуливались по Арбату, она наморщила его пять раз. Он украдкой бросал на нее взгляды, но видел лишь висок с рыжей прядью, и знакомое счастливо-трепетное ощущение охватывало его…
Навалилась лихорадка чистоты, и он выдраил свое обиталище до настоящего блеска. Была объявлена решительная война грязной посуде, паутине, жирному лоску на мебели и банкам тушенки, засохшим изнутри настолько, что не чувствовалось запаха. Оказалось, что в квартире у него четыре пепельницы. Он решительно сократил это число до двух. Одна для спальни и одна для кухни. Однако под конец, в пароксизме чистоты, оставил только одну. Он закупил годовой запас стирального порошка, хозяйственного мыла и приобрел несколько постельных комплектов. Небесного цвета полотенце заняло свое место в ванной. Он даже не поленился занять стремянку и подклеить обои в коридоре.
Все это не пропало даром и было оценено по достоинству.
Лишь один эпизод омрачил радость вьющего гнездышко самца. Он так и не придумал, что делать со “смертенышем”. Склянка с ним так и осталась стоять на шкафу.
Он соображал на кухне бутерброды, когда раздался крик. Порезав палец, он бросился в комнату.
Ирка стояла, прижав ладони к щекам, и испуганно смотрела наверх.
— Что это? — спросила она.
Андрей поглядел.
Из-под газетной шапки выглядывало сморщенное, как усохшее яблоко, крепкое личико “смертеныша”.
— А-а, это из кунсткамеры, — сказал он.
— ?..
— Из кунсткамеры Петра Первого.
— А что это здесь делает?..
— К. подарил.
— А зачем?
— Он что-то сказал про историческую перспективу.
— Так давно… — тихо сказала Ира. Она поежилась.
— Да, так давно…
Ира прижалась к нему.
— Холодно, — пожаловалась она.
Он обнял ее. “Худо человеку одному”.
Она потянула его за собой.
— Пойдем.
Он пошел на кухню, но она потянула его в другое место.