Вместе с Россией
Шрифт:
— Конечно. На ней лица нет, но она держится и даже стала сестрой милосердия! — сообщил Сухопаров.
— Сергей Викторович! А не навестить ли нам Анастасию… Петровну, кажется?
— Я и сам собрался было, Александр Юрьич! Вот сегодня вечером и пойдем, а? — предложил Сухопаров.
— Договорились, встретимся у Николаевского вокзала в шесть с половиной…
От Знаменской площади до дома Соколовых четверть часа пешей ходьбы. Однако господам офицерам пришлось взять извозчика — оба запаслись огромными букетами цветов, а Мезенцев держал еще и
— Уж больно красивая коробка конфет была выставлена у «Де Гурмэ» на Невском, — смущенно оправдывался подполковник, хотя Сухопаров и не думал его укорять.
Дверь открыла сдержанная и строгая горничная.
— Как прикажете доложить? — спросила она.
— Сухопаров и Мезенцев, — представились гости.
Не успела служанка уйти, как Настя появилась на пороге.
— Милости прошу, господа, проходите! Я рада вас видеть обоих… — проговорила хозяйка. Ее холодные горестные глаза чуть потеплели, но скорбные черточки у рта не расправились.
Сочувствие к горю молодой женщины резануло по сердцу офицеров. Они с особым почтением преподнесли цветы Насте. В прихожую вышла и тетушка. Мезенцев неожиданно заробел и преподнес ей конфеты, чем поверг старушку в небывалое смущение.
Гостей пригласили в гостиную. Комната была полупуста, как в день свадьбы Анастасии и Алексея. Появился только старинный красного бархата диван с высокой спинкой и такие же стулья.
На круглом столе лежали грудой альбомы с фотографическими карточками и стояла керосиновая лампа. Словом, обстановка была добротной моды середины прошлого века.
С момента появления в квартире Сухопарова Настя не отводила от него вопрошающего взгляда. Пока гости входили, снимали фуражки, суета позволяла подполковнику умалчивать о главном. Теперь ему ничего не оставалось, как ответить на немой вопрос.
— Анастасия Петровна! К сожалению, ничего нового мы не узнали… — Скорбные черточки резче обозначились у рта Насти.
Только сейчас, на свету, Мезенцев рассмотрел, какой стала Настя от горя и забот. Ее синие лучистые глаза погасли, под ними легла чернота. Соколова похудела, черты лица потеряли округлость юности и стали суше. Черное строгое платье было почти что траурное…
«Как ни странно, — подумалось подполковнику, — она нисколько не подурнела, осталась такой же красавицей, как и была. Страдания сделали ее облик более одухотворенным, чем прежде — в счастье…»
Мезенцев вспомнил и о том, что теперь Соколова стала сестрой милосердия, и позавидовал тем раненым, за которыми она ухаживала.
Горничная знаком вызвала Марию Алексеевну в соседнюю комнату. Оказалось, что готов обед. Тетушка пригласила господ офицеров в столовую. Закуски оказались уже на столе.
Мезенцев, снова очарованный Анастасией, как и в первый день, когда он увидел ее в подвенечном платье, украдкой, словно влюбленный гимназист, бросал на нее восхищенные взгляды, стараясь не привлекать к себе внимания.
Сухопаров тем временем рассказывал Насте о том, как через нейтральные страны
Настя слушала его внимательно и перебила единственным вопросом:
— А Алексею можно послать письмо и посылку?
— Письмо, может быть, удастся передать, — отвел глаза офицер, — а что касается посылки, то он в таком месте, куда Красный Крест своих представителей не посылает…
— Жив ли он? — твердо спросила тетушка и резко отложила от себя вилку.
— Да, да! Он жив! — заторопился Сухопаров, чтобы Настя, избави боже, ничего не подумала плохого. — У нас точные сведения. Чехи нам прислали письмо…
Кухарка принесла фарфоровую супницу.
— Попробуйте, господа, домашнего, — предложила Мария Алексеевна. — Ваши домочадцы, наверное, еще на даче и вы живете всухомятку?..
Тетушка обращалась к Сухопарову, зная его семью, но ответил Мезенцев.
— Я целый век не ел домашнего борща! — вдруг громко выпалил он и умильно посмотрел на Марию Алексеевну. Старая хозяйка ответила неожиданно доброй улыбкой. Все тоже заулыбались. «Даже Анастасия!» — отметил про себя Мезенцев.
Борщ был отменный. Господа офицеры, привыкшие к ресторанной кухне, проглотили его моментально.
После первого заговорили о войне. Все переживали неудачи русских войск, накатывавшиеся на действующую армию сплошной чередой.
— Везде говорят и пишут, — обратилась тетушка к артиллеристу, — что у наших доблестных войск не хватает этих, как это называется…
— Шрапнелей? — подсказала Настя.
— Вот именно, шрапнелей, — утвердила Мария Алексеевна. — Кто в этом виноват? Правда ли, что это Сухомлинов предательски вел себя на должности министра?
— Эти слухи весьма преувеличены, — твердо ответил Мезенцев. Справедливость его характера не позволяла ему бросать обвинение тому, кто менее других был виноват в недостатке боеприпасов. — Я не могу назвать сейчас имя истинного виновника, поскольку не знаю, кто он… Полагаю, однако, что великий князь Сергей Михайлович, генерал-инспектор артиллерии, обязан был проявить большую дальновидность перед началом военных действий… Впрочем, как его теперь винить, когда и в армиях наших союзников, и даже в германской армии на каждую пушку снарядов почти столько же, сколько и у нас…
— Но, Александр Юрьич, в Германии и Франции промышленность развита лучше, чем у нас… — с горечью бросил Сухопаров. Мезенцев не согласился.
— Не в этом дело, Сергей Викторович! — загорелся он. — Военных заводов у нас тоже хватает, а пушки наши и снаряды по конструкции не хуже крупповских или шнейдеровских… У нас хищники-фабриканты злее, чем за границей!
Настя с удивлением посмотрела на подполковника.
«Неужели и в армии стали понимать гнилость царского режима и всего строя?! Ведь говорил Василий, что это вот-вот должно проявиться…» Настя отвлеклась от своих черных дум и стала вслушиваться в разговор.