Вместе с Россией
Шрифт:
Наконец терпение его иссякло, он приказывает взять курс на Вильгельмсгафен. Повелитель возвращается в свою столицу, чтобы из берлинского Шлосса руководить последними приготовлениями к давно взлелеянной им войне.
Главное, что Вильгельм решил осуществить в эти ответственные дни, — обмениваться с Николаем такими телеграммами, которые усыпили бы бдительность российского родственничка и как можно далее оттянули мобилизацию русской армии. Еще лучше, если эта мобилизация начнется, когда германская армия будет уже полностью отмобилизованной и начнет свои военные действия — так думал великий Гогенцоллерн.
23. Потсдам, июль 1914 года
Вильгельм
«Сколько он еще будет так мчаться? — думал Генрих. — Ведь не станешь самые конфиденциальные вещи выкрикивать на скаку…» Утро было жарким, принц Генрих быстро утомился. Адъютанты обоих братьев держались чуть поодаль.
Наконец они подъехали к картинной галерее и, спасаясь от солнца, вошли внутрь. Кайзер обожал живопись. Но он слышал, что среди современных художников нет никого, кто хотя бы приближался к старым мастерам. Поэтому, когда он хотел отдохнуть или умерить свое волнение, вызванное политическими врагами — внешними или внутренними, — всегда обращался к коллекции, собранной его предками — королями и курфюрстами.
Все эти дни он был на пределе. Даже путешествие на «Гогенцоллерне» в норвежские фиорды на этот раз не принесло никакого успокоения, хотя кайзер надеялся, что северная природа ниспошлет ему трезвую голову и холодный разум.
Сегодня из-за волнения Вильгельм не мог принять доклад принца Генриха о его пребывании в Англии у себя в кабинете и решил поговорить с ним здесь, в картинной галерее, среди полотен великих мастеров. Под золочеными сводами галереи за зашторенными окнами было прохладно. Мраморный пол из бело-коричневых плит также отдавал холодком. Служители плотно затворили двери за вошедшими, и под сводами раздались гулкие шаги четырех человек. Адъютанты, как и раньше, держались позади шагах в пятнадцати.
— Мой дорогой Генрих, насколько успешной была твоя миссия? — задал первый вопрос Вильгельм. Он остановился у полотна Рубенса «Святой Иероним» и сделал вид, что его очень интересует картина. На самом деле он ничего не видел, а был весь обращен в слух.
— Вилли, я много раз беседовал с нашим послом в Лондоне Лихновским… — начал принц.
— Этот господин безобразно для истинного немца влюблен в Англию и корчит из себя джентльмена! — прервал его злой репликой император.
— Именно так, но для этой страны Лихновский — самый лучший посол, — отметил Генрих и продолжал: — Лихновский каждый день встречался с Греем, и тот всячески подчеркивал, что, пока дело идет о локализованном столкновении между Австрией и Сербией, Англии это не касается…
— И это все?! — нетерпеливо рявкнул император.
— Нет, это только начало их бесед… Грей также сказал, что он лично был бы взволнован, если бы общественное мнение России заставило царя выступить против Австрии, а в случае вступления Австрии на сербскую территорию опасность европейской войны надвинется вплотную…
— Что ты никак не можешь подойти к сути — вступит Англия
— Я могу тебе только сказать, что Грей дословно заявил Лихновскому следующее… — Принц Генрих доспал из внутреннего кармана маленькую записную книжку и зачитал: — «Всех последствий подобной войны четырех держав, — Грей совершенно недвусмысленно подчеркнул число „четыре“, — Францию, Россию, Австро-Венгрию и Германию, — прокомментировал свои записки принц и продолжил чтение: — совершенно нельзя предвидеть».
— Что еще говорил Грей? — нетерпеливо перебил император снова.
— Лихновский докладывал, что Грей пустился в дурацкие рассуждения о том, что война вызовет обнищание и истощение, а возможно, и революционный взрыв. Он болтал об ущербе, который военные действия принесут мировой торговле, то есть самим англичанам, и прочий вздор… Лихновский твердо заявляет, что о возможности вмешательства в войну пятой державы — Англии — Греем не было сказано ни единого слова.
— А что мой братец Георг? — вопросил Вильгельм. Он стал немного успокаиваться от приятных вестей, принесенных Генрихом. Тут только он увидел полотно, перед которым стояли, и поразился тому, что глаз святого Иеронима, словно живой, смотрит поверх него, императора, предвидя далекое будущее. Сам Вильгельм не мог такого, и ему сделалось неприятно. Он отошел от картины Рубенса и подошел наугад к другой. Это оказалось полотно Караваджо «Фома неверующий». Напряженная фигура Фомы отвечала его собственному настроению, и он остался подле картины, остро воспринимая то, о чем говорил брат.
— Король отдает себе совершенно ясный отчет в серьезности положения, — рассказывал принц Генрих. — Он был даже несколько взволнован. («Не так, как ты сейчас», — злорадно подумал Генрих, видя почти невменяемое состояние Вильгельма.) Жоржи уверял меня, что он и его правительство сделают все, чтобы локализовать войну между Сербией и Австрией. «Мы приложим все усилия, — сказал он дословно, — чтобы не быть вовлеченными в войну и остаться нейтральными»… Я полностью убежден в серьезности этих слов Георга, как и в том, что Британия сначала действительно останется нейтральной… Но сможет ли она долго оставаться вне схватки?.. — заключил принц. — Об этом я не могу судить.
— Фон Мольтке и не требует, чтобы Англия долго оставалась нейтральной, — буркнул Вильгельм. — Как только мы расколотим Францию и повергнем Россию, Жоржи может укладывать чемоданы и бежать в Индию, но и там мы его достанем… Вместе с Индией.
Сомнения покинули кайзера. Он круто повернулся на каблуках к адъютанту.
— Теперь за работу. Вызвать ко мне фон Мольтке, фон Тирпица, фон Ягова… Надо спешить!
…Прошло чуть больше суток. Наступила среда, 29 июля.
Император был в отличнейшем расположении духа. Он ужинал с семьей при свечах на открытом воздухе. Цветущие розы доносили свой аромат до стола. Вдруг во дворце захлопали двери — кто-то быстро шел к террасе, где расположились Вильгельм, его жена, принцесса Цецилия и сыновья императора. Гофмаршал подошел к Вильгельму и склонился над его ухом.