Властелин Окси-мира
Шрифт:
Специальное учебное судно. Для спусков оборудован трюм, заполненный водой. В трюм идёт лестница – широкая и удобная. Протянуты канаты, за них можно держаться. Есть телефон для связи с водолазом и ещё какие-то приспособления: для испытаний, тренировки, наблюдений…
Всё это очень интересно. Однако Осипчук выносит и кладёт перед нами две металлические коробки. С этого момента я не могу смотреть вокруг, я вижу только их. Это КИП-5 – кислородный изолирующий прибор, или, иначе, легководолазный скафандр, принятый на флоте. Соперник наших аппаратов,
Очень странное чувство. Я впервые вижу своего врага не в книге, где он изображён схематически, скелетно, а в натуре. Нужно признать, выглядит он гораздо внушительнее, гораздо умнее и тоньше. Он не кажется ни тяжёлым, ни громоздким. Всё в нём точно выверено, подогнано, удобно.
Я вспоминаю наш аппарат. Совсем недавно он казался мне чудом техники, достижением конструкторской мысли. Кустарщина. В сравнении с этой обтекаемой; до предела отшлифованной конструкцией он выглядел бы как автомобиль начала XX века рядом с современной гоночной машиной.
Нехорошо, конечно, но этой блестящей металлической штуке я завидую самой чёрной завистью. Особенно, когда Осипчук открывает крышку и начинает объяснять. Своё дело он знает до тонкостей. Он рассказывает подробно, и я с ужасом убеждаюсь, что каждый изгиб, каждый самый маленький выступ, какая-нибудь малозаметная насечка на гайке имеют своё строгое и точное назначение. Детали выверены, подогнаны, проверены. Всё для удобства, для безопасности. Ничего лишнего. В этой до предела облегчённой, сжатой в коробке конструкции сконцентрирована высшая целесообразность.
Вытянутый, изящный баллон с кислородом. Не верится, что он свободно выдерживает 150 атмосфер – 150 килограммов на каждый квадратный сантиметр. Редуктор – действительно чудо техники. Миниатюрная игрушка, с точностью часового механизма выполняющая свою задачу: пропускать кислород из баллона в дыхательный мешок, снижая по пути давление со ста пятидесяти до нескольких атмосфер. Вводы и выводы, манометр, крепления, даже металлический «чехол» аппарата – все это великолепно по замыслу, безупречно по выполнению.
Если бы аппарат был хоть немного хуже… Глупая мысль. Тысячи людей пользуются этим аппаратом. Он охраняет их жизнь. Они ему верят. И я верю. Сейчас, когда я смотрю в чёрную глубину трюма, мне совсем не страшно. Такой аппарат не подведёт.
– А что у вас за прибор? – спрашивает Осипчук.
О скафандре он рассказывает добросовестно, но без особой охоты. Не так уж интересно сотни раз повторять одно и то же.
Гена достаёт блокнот, набрасывает схему конструкции и начинает объяснять. С первых же слов Осипчук схватывает идею. Всего несколько вопросов, и он знает аппарат, по-моему, не хуже нас. Я не берусь судить, спускался ли он на 200 метров. Но звание водолаза-инструктора он носит не даром – за это я ручаюсь.
Он слушает и кивает – конечно, из вежливости. Сейчас он скажет какую-нибудь резиновую, ни к чему не обязывающую фразу. Вроде: «Ничего, интересно». И вдруг он гудит:
– Здорово! Главное – в принципе здорово! Приносите сюда, будем испытывать.
Он гудит ещё что-то. Но я уже не слышу. Как он это сказал: «главное – в принципе». Именно – в принципе!
Всякая давно существующая вещь красива. Это естественно. В неё вложены талант, опыт и ум тысяч людей – конструкторов, технологов, рабочих. На протяжении многих лет её изучали, искали недостатки, находили и устраняли их. Думали: что ещё можно улучшить. Улучшали. Вещь доводили, дотягивали до идеала. Она и в самом деле близка к идеалу – отлитая в металле душа человеческая!
Близка к идеалу. Это хорошо, конечно. Но это и плохо. Ведь идеал – потолок, предел. А мысль не может, не должна остановиться. Иначе застой, смерть. Мысль будет стучать, бить в потолок, ломать пределы. И выйдет за них. Так птенец пробивает клювом скорлупу и выходит на свободу. Так рождается новое.
Оно ещё очень слабо. Оно, как гадкий утёнок, неуклюже, неприглажено, оно только учится ходить. Но это новое уже умеет что-то такое, чего не умеют его блестящие, отглаженные веками соперники. Рядом с великолепными парусниками – каравеллами, бригантинами, клиперами – первый пароход Фультона казался смешным и грубым. Но он уверенно шёл против ветра…
Пройдут годы, может быть, десятилетия. Новое сделается привычным – принцип оденут в бархат конструкции. Красота станет видна невооружённым глазом. А где-то уже будет стучать «утёнок», пробивая скорлупу. Очень важно уловить этот негромкий стук. Голос будущего.
«ВНИМАНИЕ, СПУСК!»
– Внимание, спуск!
Я отрываю от палубы тяжёлую, в свинцовых подмётках, ногу и роняю её на ступеньку лестницы. Первая ступенька. Вторая. Третья. Вода нежно и упруго подхватывает меня, а вслед гудит, грохочет труба:
– Не волноваться. Беречь кислород.
Свинцовые подошвы тянут глубже. Светлая полоса исчезла, я под водой. Ещё ступенька, и я на дне трюма. «На грунте», – как сказал бы водолаз, если бы дело происходило в море.
Дёргаю сигнальный конец: «Всё в порядке». Сверху мне отвечают – сигнал принят. Теперь можно оглядеться, сообразить, что к чему.
Оглядываюсь – темно. Вернее, мутно, всё как бы в тяжёлом густом тумане. С трудом различаю: пусто, вблизи ничего постороннего, вода. Можно двигаться. Делаю несколько шагов и возвращаюсь. Всё-таки страшно уйти далеко, ещё потеряешь лестницу.
Аппарат давно включён – только теперь я это понимаю. Не чувствуется ни тепла, ни лёгкого привкуса перекиси. Немного труднее дышать. Как в противогазе. Во время войны нас немало гоняли в походы с противогазами. Да мы и сами пробовали. Интересно, хотя и жарко. Тут жары нет, приятно. И особое чувство: пусть в трюме, но под водой.
Даже гордость, пожалуй. Природа ограничила возможности человека. Поставила его в узкие рамки. А он вырвался. Создал жёсткие скафандры, батискафы. И вот этот небольшой аппарат, в котором спрессована земная атмосфера.