Власть меча

Смит Уилбур

– Джесси Оуэнс, Картер Браун, – а потом ошеломляющее: – Дэвид Абрахамс.

Матильда Джанин завопила:

– Держите меня, я упаду в обморок! Дэвид выиграл бронзу!

Она продолжала кричать и подпрыгивать на месте – слезы радости беспрепятственно текли по ее щекам и капали с подбородка, – когда внизу, на зеленом поле, худой долговязый спортсмен в шортах и майке поднялся на низшую ступень пьедестала почета, наклонил голову и ему на шею повесили ленту с бронзовой медалью.

В тот вечер они вчетвером начали праздновать победу Дэвида в гостиной

номера Сантэн в «Бристоле». Блэйн произнес короткую поздравительную речь, а Дэвид застенчиво стоял посреди номера и явно стеснялся, пока его поздравляли и чокались с ним шампанским. Шаса во славу Дэвида выпил целый бокал великолепного «Боллинже» 1929 года, который по такому случаю предоставила Сантэн.

Еще один полный бокал зекта он выпил в кафе на углу Курфюрстендамм, прямо через улицу от гостиницы, и вчетвером, взявшись за руки, они отправились гулять по этой знаменитой улице развлечений. Все признаки разложения, запрещенные нацистами: бутылки кока-колы на столиках уличных кафе, звуки джаза, доносящиеся из заведений, плакаты с Кларком Гейблом и Мирной Лой[66], – все появилось снова, по особому разрешению, только на время Олимпиады.

Они зашли в очередное кафе, и на этот раз Шаса заказал шнапс.

– Притормози, – шепнул Дэвид; он знал, что Шаса редко пьет спиртное, да и то не больше стакана вина или пива.

– Дэви, мой мальчик, не каждый день мой старый товарищ выигрывает олимпийскую медаль.

Шаса раскраснелся под темным загаром, его глаза лихорадочно блестели.

– Эй, я тебя домой не понесу, – предупредил Дэвид.

Они пошли дальше по Курфюрстендамм. Шаса нелепыми шутками заставлял девушек хохотать.

– Ах, meine lieblings, dis is de famousa[67] кофейня Кранцлера, нет? Зайдем и выпьем не-е-много шампанского, да?

– Это итальянский, а не немецкий, – сказала Тара. – По-моему, ты напился.

– Напился! Какое грязное слово в таких прелестных устах, – ответил Шаса и ввел ее в элегантную кофейню.

– Больше никакого шампанского, Шаса, – предупредил Дэвид.

– Дружище, неужели я должен пить за твою вечную славу пиво?

Шаса щелкнул пальцами, подзывая кельнершу, и та наполнила четыре бокала шипучим желтым вином.

Они продолжали смеяться и болтать и не сразу заметили неожиданную тишину, воцарившуюся в кофейне.

– Боже, – прошептала Тара. – А вот и кавалерия.

В помещение вошли шесть штурмовиков в коричневой форме. Они, очевидно, участвовали в какой-то церемонии или выполняли со своим отрядом какое-то задание, потому что двое несли свернутые знамена. Столь же очевидно было и то, что они уже выпили; вели они себя воинственно и буйно, и кое-кто из посетителей кафе торопливо взял шляпу и пальто, расплатился и вышел.

Штурмовики сели за пустой стол рядом с четверкой и заказали кельнерше пиво. Хозяин кофейни, стремясь избежать неприятностей, подошел к их столику и подобострастно поздоровался. Они поговорили. Потом хозяин удалился, предварительно вытянувшись по стойке смирно и отдав нацистский салют. Все

шестеро штурмовиков мгновенно вскочили и ответили на приветствие, щелкнув каблуками и крикнув: «Хайль Гитлер!»

Матильда Джанин, которая выпила полный бокал шампанского, взвизгнула и разразилась беспомощным хихиканьем, и внимание всех штурмовиков мгновенно сосредоточилось на ней.

– Заткнись, Мэтти, – попросил Дэвид, но это лишь ухудшило положение. Матильда Джанин закатила глаза и покраснела от усилий перестать смеяться, но не сдержалась и захохотала еще громче. Штурмовики переглянулись, подошли и окружили их столик.

Их предводитель, плотный сержант средних лет, что-то сказал, и Тара ответила на своем школьном немецком.

– Ага, – сказал сержант по-английски с сильным акцентом. – Вы англичане.

– Моя сестра очень молода и глупа.

Тара сердито взглянула на Матильду Джанин. Та хихикнула сквозь платок, которым зажимала рот.

– Они англичане, – сказал сержант, словно это объясняло любую глупость, и уже начал отворачиваться, но один из молодых штурмовиков внимательно пригляделся к Дэвиду.

Теперь он на приличном английском спросил:

– Вы бегун? Вы выиграли бронзовую медаль. Дэвид Абрахамс.

Дэвид смущенно кивнул.

– Вы Дэвид Абрахамс, еврейский бегун, – подчеркнул штурмовик, и лицо Дэвида побледнело и застыло.

Двое говорящих по-английски штурмовиков стали объяснять остальным, то и дело звучало слово Juden, потом все с враждебными лицами, сжав кулаки, уставились на Дэвида, а сержант громко спросил:

– Разве американцам и англичанам не стыдно, что медали для них выигрывают евреи и негры?

Прежде чем кто-нибудь сумел ответить, встал вежливо улыбающийся Шаса.

– Парни, вы лаете не на то дерево. Он вовсе не еврей, он зулус.

– Как это может быть? – удивился сержант. – Зулусы черные.

– Опять неверно, старина. Зулусы рождаются белыми. Они чернеют, только когда их выпускают на солнце. А этого мы всегда держали в тени.

– Вы шутите! – уличил сержант.

– Конечно, шучу! – передразнил Шаса его тон. – А вы бы не шутили, глядя на то, на что гляжу я?

– Шаса, ради бога, сядь, – сказал Дэвид. – У нас будут неприятности.

Но Шаса был опьянен шампанским и собственным остроумием. Он похлопал сержанта по груди.

– На самом деле, приятель, если вы ищете евреев, то единственный еврей здесь я.

– Вы оба евреи? – спросил сержант, угрожающе щурясь.

– Не будьте тупицей. Я уже объяснил: он зулус, а я еврей.

– Это ложь, – сказал сержант.

Все посетители кафе теперь очень внимательно прислушивались к разговору, а тем, кто не понимал по-английски, переводили соседи.

Внимание вдохновило Шасу, а шампанское сделало безрассудным.

– Вижу, мне придется предъявить доказательства. Чтобы убедить вас, раскрою одну из самых страшных тайн иудаизма. Вы когда-нибудь думали, что мы делаем с теми маленькими кусочками плоти, которые рабби отрезает у нас?