Владыка башни
Шрифт:
Его товарищ выступил из-за спин пленников, поднимая арбалет. Мальчик с глухим рёвом кинулся на него, ударив плечом под рёбра. Послышался отчётливый хруст, и брат повалился в костёр. Взвизгнул, забился, охваченный пламенем, и покатился по земле, пронзительно вопя от боли.
Чей-то вскрик заставил её посмотреть влево. Оттуда приближались ещё трое братьев с заряженными арбалетами. Рива скользнула взглядом по лицу паренька, скорчившегося на коленях. Тот умоляюще смотрел на неё, мыча что-то сквозь кляп.
Она повернулась и опрометью кинулась к лесу:
Пробежав шагов двадцать, она повернулась и припала к земле. Глубоко вздохнула, выдохнула, затем заставила себя замереть и ждать. Троица в плащах, разозлённая и обескураженная, принялась пинать подростка, вымещая на нём свой гнев, и лишь после этого они стали закидывать землёй своего горящего товарища, обсуждая, что же им делать дальше. Они стояли рядком, хорошо различимые на фоне горящего костра.
«В общем, всё не так уж безнадёжно», — подумала Рива, поднимая лук и прицеливаясь.
Парнишку звали Аркен, его сестренку — Руала, мать — Элисс, а отца — Модаль. Сожжённое тело принадлежало матери Модаля по имени Йельна, Руала и Аркен звали её просто бабулей. Спрашивать имя у единственного выжившего фанатика Рива не собиралась, продолжая называть его «Пустословом».
— Ведьма! Богопоклонница! — орал прислонённый к дереву брат.
Его ноги лежали на земле вяло и безжизненно — стрела Ривы перебила ему позвоночник, парализовав ниже талии. На голосе, к сожалению, это никак не сказалось.
— Только с помощью Тьмы ты смогла победить моих братьев! — тыкал он в неё дрожащим пальцем. Кожа была бледной и влажной, глаза тускнели. Убить его было бы актом милосердия, но Модаль остановил её, когда она собралась прирезать калеку.
— Он хотел заживо сжечь твою дочь, — напомнила она мужчине.
— Что, по-твоему, такое милосердие? — спросил тот. Его лошадиное лицо исказила гримаса горя, но гнева не было. Он приподнял брови в искреннем любопытстве.
— Чего? — переспросила Рива, нахмурившись.
— Милосердие — сладчайшее вино и горчайшая полынь, — ответила Элисс. — Оно вознаграждает милостивых и повергает в стыд виноватых.
— Это из «Катехизиса Знания», — с оттенком горечи пояснил Аркен, подтаскивая труп к огню. — Она же явно из Кумбраэля, отец. Очень сомневаюсь, что ей хочется выслушивать твои лекции.
«Катехизис?!»
— То есть вы — Верующие? — изумлённо спросила Рива. Она-то решила, что они принадлежат к одной из многочисленных дурацких сект, пышным цветом расцветших под сенью эдикта о веротерпимости.
— Мы принадлежим к Истинной Вере, — отрезал Модаль, — а не к извращению, которому следуют эти заблудшие.
«Пустослов» что-то фыркнул, разбрызгивая слюну. Что-то вроде: «Отрицательская ложь!»
— Скажи, если будет больно. — Рива выдернула стрелу из его спины. Он ничего не почувствовал.
Обгоревший брат пережил ночь и умер перед самым рассветом. Какое-то время он визгливо стонал, но, когда Рива хотела его утихомирить, Модаль
— Этот был неплох. — Рива приподняла ноги самого высокого, того, который пал последним. — Небось служил в гвардейцах до того, как ушёл в орден.
— Но ты все равно лучше, — сказал Аркен, берясь за плечи трупа. — Здорово, что ты заставила его помучиться.
А она действительно это сделала? Ну да, позабавилась немножко, не без этого. Когда все прочие упали, сражённые её стрелами, высокий уклонился от последнего выстрела и попытался было удрать в лес. Рива с мечом в руке догнала его на краю поляны. Мужчина был быстр, хорошо тренирован и знал множество приёмов. Но она знала больше. И была быстрее. Сражение она затянула специально, чувствуя, как её умение возрастает с каждым выпадом, с каждой раной, которую её меч оставлял на лице или руках противника. Совсем как на занятиях с Аль-Сорной только всё по-настоящему. Она завершила бой ударом в грудь, когда встретилась взглядом с девочкой. Та, связанная, с кляпом во рту, лежала на земле и всхлипывала.
«Отец Мира, прости мне мою слабость».
Пламя взвилось вверх. Модаль призвал свою семью возблагодарить Йельну за жертву, вспомнить доброту её и мудрость, поразмышлять над дурным выбором, который привёл этих несчастных людей к подобному концу. Рива стояла поодаль, обтирая меч от крови, и заметила, как потемнело лицо Аркена. Мальчик смотрел на отца с яростью, если не с ненавистью.
Утром начал накрапывать дождь. Из беспокойного сна Риву вырвал голос «Пустослова». Костер потух, превратившись в кучу тёмно-серого пепла, и теперь дождь размывал его, обнажая человеческие кости и оскаленные черепа.
— О, мои братья! — ныл тот. — Вы пали от руки Тьмы. Пусть Ушедшие очистят ваши души.
— Какая ещё Тьма, — зевая, проворчала Рива. — Нож, лук, меч — и умение ими пользоваться.
— Я... — «Пустослов» начал было что-то отвечать, но захлебнулся в хриплом кашле. — Пить...
— Пей дождь.
От братьев осталось несколько отличных лошадей, запас еды и неплохой урожай монет. Рива выбрала самого высокого коня: норовистого серого жеребца, обученного, по всей видимости, для охоты, а остальных прогнала. По настоянию Модаля оружие братьев они бросили в костёр ещё ночью. Когда отец мягко, но решительно вынул меч из рук сына, тот лишь презрительно хмыкнул.
Их волы и повозка никуда не делись, хотя лежавшие в ней вещи были раскиданы и потоптаны. Рива увидела, как маленькая Руала рыдает над раздавленной куклой.
— Мы направлялись в Южную башню. У нас там родственники. Говорят, под крылом владыки Южного побережья Терпимые живут спокойно, — объяснил Аркен.
— На вас объявят охоту, — заметила Рива.
— Это точно, — кивнул Аркен. — Отец проповедует свою веротерпимость всем, кто готов его слушать, и надеется, что на юге слушателей будет больше. Сдаётся мне, аспект Тендрис не особенно был во всём этом заинтересован.