Вкус страсти
Шрифт:
— Мое, да, — отрывисто произнесла она. Маргарита пребывала в таком состоянии, что, пожалуй, не смогла бы определить, отвечает ли на его вопрос или заявляет о праве собственности на него. — Ну же, Дэвид. Ну же!
— Как пожелаете, миледи, — прошептал он, словно эхом повторяя слова, которые столько раз говорил ей — давным-давно. — И когда пожелаете.
Только теперь она посмотрела в его ярко-синие глаза и увидела, что они пылают триумфом — и чем-то большим, отчего сердце у нее замерло на мгновение, а затем забилось еще сильнее, еще отчаяннее. Не сводя с него глаз, она сдвинулась немного вверх и приставила навершие его жезла к входу в свою влажную пещерку.
Дэвид издал сдавленный стон. Он скользнул вглубь, вышел, скользнул еще глубже. Она задрожала от этого изысканного наслаждения, от чувства наполненности. Ласки Дэвида заставили ее трепетать, раскрутили пружину удовольствия, послали тысячу маленьких молний во все уголки ее тела. Маргарита шире раздвинула ноги, заставила Дэвида войти глубже, прижалась к нему робким движением бедер.
Внутри запекло, загорелось, предупреждая о грядущей боли. Маргарита испустила низкий, сдавленный стон, но не попросила его остановиться. Она все сильнее прижималась к Дэвиду, но не могла разрушить последнюю твердыню, защищенную ее девственностью.
— Прости, любимая, — прошептал он.
Одним могучим толчком он погрузился в глубины пещерки и замер, пришпилив Маргариту к кровати.
Она вскрикнула, но крик еще не успел затихнуть, как она уже познала блаженство. Всхлипнув, она обняла Дэвида и прижала к себе, а из-под ее ресниц текли слезы. Она вытянулась во весь рост, крепко-крепко сжимая его могучий орган. Постепенно она расслаблялась, приспосабливаясь к размерам его копья, словно изначально была создана лишь для него одного. С этого мгновения Дэвид полностью принадлежал ей, даже если потом они расстанутся.
— Все хорошо? — прошептал он, касаясь губами ее волос.
— Идеально.
Он поцеловал ее в висок и глаза, слизнул соленую влагу с век, провел губами по носу. Затем впился поцелуем в ее губы и медленно, но непреклонно, так, что мускулы веревками зазмеились по его телу, отстранился — и скользнул вглубь. И снова, и снова, и снова.
Он медленно похищал ее чувства, грабил ее глубины, словно не хотел оставить неизученным и малейший уголок. Он взмывал, поднимал ее вместе с собой, придавал ее бедрам такое положение, чтобы она могла принять его в большей мере, всего, целиком и полностью. Маргарита купалась в бесконечном блаженстве, а Дэвид кружился над ней, дразня прикосновениями к ее набухшим вратам, прежде чем снова погрузиться в нее.
Все приводило ее в восторг: плавность его движений и сила мускулов, покрывающий кожу пот, исходящий от тела жар, естественная мощь и умение растягивать удовольствие.
Она продолжала исследовать его тело: ощупывала его бедра, проводила ладонями по спине, сжимала его плечи — и непрестанно двигалась: к нему… от него… снова к нему… Ее суть расширяла свои границы, обновлялась по мере того, как она стряхивала с себя годы томления и разочарования.
А Дэвид все двигался, неутомимый в своей мощи, ненасытный в своем желании. В его глазах сверкала страсть, его зубы скрипели — он упорно сдерживал себя. Он дарил ей свое внимание — целиком, безраздельно, — прислушиваясь к ее реакции, игнорируя собственную, побуждая ее подняться к пику наслаждения.
Ее захватила безжалостная буря, кровь закипела в венах. Что-то сломалось глубоко внутри нее, засосало ее в вихрь исконной ярости, центром которой был Дэвид. Маргарита потрясенно
И он сделал это, ему удалось: пока кровь с ревом неслась по их венам, биение их сердец совпало и слились в одно, и они стали дышать в унисон. Дэвид поцеловал Маргариту, прошептал ее имя. Он взял будущее в узду, защитил любимую от всех «завтра», сделав эту ночь, это мгновение достаточно долгим, чтобы оно могло длиться целую жизнь.
Дэвид лежал на кровати, опершись на локоть и любуясь спящей Маргаритой. Из открытого окна в комнату сочился серый свет, предвещавший скорое наступление утра. Легкий ветерок пах древесным дымом, и лошадиным навозом, и зеленой травой. Он должен был встать и отправиться в путь, но никак не мог найти в себе силы подняться.
Он не хотел оставлять ее: ни теперь, ни когда-либо вообще.
Матерь Божья, какая же она отважная и заботливая, неимоверно умная, взвешенно-страстная! Ни одно из ее качеств не было слишком явным, или обдуманным, или направленным на то, чтобы понравиться, — и однако же его влекло к ней, словно в спину толкал ураганный ветер. Он знал более привлекательных женщин, но ни одной, которая бы так его заинтриговала. Ни одной, которую он бы мог любить вечно.
Он старался быть с ней как можно более нежным, но боялся, что слишком утомил ее. Он никак не мог ею насытиться. Они выкупались вместе, поели вместе, затем он взял ее во второй раз, в третий, в четвертый. В первые часы после полуночи он так погрузился в нее, так испугался, что больше никогда не сможет держать ее в объятиях, что его самоконтроль ослабел. Дэвид поморщился, вспоминая, каким требовательным был, как потерял голову от желания. Он был более грубым, чем хотел; более грубым, чем она заслуживала, более грубым, чем она могла бы простить.
Господи, казнь для него — слишком мягкое наказание.
И все же он поступил бы так снова. Прошедшая ночь, возможно, станет единственным, что он когда-либо сумеет получить от сладчайшей Грации из Грейдона, благородной дамы, которой он обещал свою жизнь много лет назад. Он некогда считал, что достаточно будет убедить ее освободить его от клятвы, и тогда он все устроит так, чтобы удовлетворить свои самые пылкие желания.
Он ошибался. Сведения, добытые Маргаритой, заставили его позабыть обо всех тщательно разработанных планах, разрушили долго лелеемую мечту.
Генрих, вполне вероятно, захочет его голову, и разве можно его осуждать за это? Король собирался свести на нет возможности успеха одного претендента, сотворив другого, в чьей неправомочности не возникало сомнений. Он и не догадывался, что своими руками создает угрозу стране, куда более серьезную. Он, несомненно, нанесет удар, пытаясь избавиться от этой угрозы, этого стоит ожидать. Генрих прагматик, он никогда не недооценивал своих врагов.
Маргарита короновала его венком из клевера, когда они были юны, как и мир вокруг них. Возможно, она все же была ведьмой, раз еще в те времена почувствовала в нем королевскую кровь. Теперь она снова короновала его, уже на самом деле, обнаружив и предъявив ему доказательство его высокого происхождения. Да, доказательство существовало, но он с готовностью обменял бы его на возможность снова пережить эту ночь.