Вкус манго
Шрифт:
— Она заслуживает отъезда больше меня, — afe. сказала я, вздохнув. — Адамсей — очень хороший человек, а я негодная. Я убила Абдула.
Ябом слушала с таким вниманием, какого раньше мне никто не уделял. Когда я закончила, наставница рассказала мне о себе. Она была замужем и мечтала завести детей, но не раньше, чем прекратится война.
— Пусть сначала минует опасность, чтобы у сына или дочери была возможность вести мирную жизнь, — пояснила она. — А ты детей хочешь?
— Да, — ответила я. — Всегда мечтала о четверых. И до сих пор мечтаю.
Ты не виновата в смерти Абдула, — мягко сказала Ябом. — Множество младенцев в Сьерра-Леоне
— Нет, ответила я. Таких мыслей у меня никогда не возникало.
Но предстоящая жизнь меня пугала, и я доверилась Ябом:
— Мои родные ждут, что я выучусь в школе и найду хорошую работу, но как мне справиться без рук? Я очень хочу, чтобы семья мной гордилась. Чтобы Мари, Али и остальные вернулись в Магбо-ро к своей прежней жизни. Сейчас им не по карману даже переезд из лагеря в деревню. Я мечтаю добиться успеха и собрать деньги на их возвращение. Вот только не представляю, как это сделать.
Ябом приподнялась на локте.
— На твои плечи легла слишком большая ответственность, — заметила она. — Если получишь новые руки, а со временем — и образование, то однажды сможешь и работу найти. Тогда твоим родным не придется беспокоиться о том, что ты нуждаешься в уходе и обеспечении. Сейчас тебе следует сосредоточиться на собственной независимости. О других пока не думай.
— Хорошо, попробую, — согласилась я, хотя менее острой проблема для меня не стала.
Электробудильник на тумбочке показывал четыре утра: оказывается, мы проговорили почти всю ночь.
— Давай утром купим цветы, а потом начнем учить алфавит, — предложила Ябом. — Тогда и в комнате, и у тебя на душе станет светлее.
На этом мы обе заснули.
Ябом обещала, что со временем я привыкну к Лондону, а Дэвид то же самое сказал о протезах. Он вместе с Ябом и Мариамой ходил со мной к доктору, когда я впервые попробовала надеть искусственные руки. Приспособление из блестящего металла пристегивалось наподобие рюкзака широкими кожаными ремнями. Оно было громоздким и очень-очень тяжелым. Чтобы натянуть его, пришлось напрягать каждую мышцу рук и спины.
По заверениям взрослых, эти протезы были только временными. Для изготовления настоящих искусственных рук, ради которых я прилетела в Лондон, требовалось еще несколько недель. С культей сняли несколько слепков, опуская их в формочки с вязкой пластмассой. Мне обещали, что новые руки, сделанные из пластика, будут меньше и легче, а пока следовало довольствоваться ужасными железками.
Слушаться они отказывались категорически. Два-три раза в неделю больничный терапевт учила меня поднимать толстыми металлическими пальцами пластмассовые кольца и мячи размером с кулак. Когда руки мне направляла доктор с прямыми белокурыми волосами, мне удавалось переложить монетку из одной картонной коробки в другую, но самостоятельно я даже подцепить монету не могла. В итоге громоздкие протезы опрокидывали коробку, и я вздыхала от досады и смущения.
— Все хорошо, — на британский манер уверяла меня доктор, но я видела, что она тоже разочарована. Ее кремовая кожа покрывалась пятнами, когда она сжимала кулаки, болея за меня,
Наверняка фанаты тоже поддерживают своих любимчиков даже в тех случаях, когда знают, что на хороший удар надежды нет.
Дэвид и Мариама хотели, чтобы для тренировки я надевала протезы каждый день. По утрам первым делом мне следовало облачиться в джинсы и рубашку с длинными рукавами от отца Маурицио, а потом самостоятельно надеть протезы. Я ставила железки на кровать, садилась на пол и натягивала ремешки. Если протезы падали, что случалось часто, приходилось начинать снова. Я пробовала ставить их на стул и подползать к ним задом, но в итоге стул опрокидывался.
Ябом, жалея меня, проскальзывала ко мне в комнату после ухода Мариамы и помогала надеть железные руки. Впервые завтракая с протезами, я проткнула длинным пальцем намазанный маслом тост. Ябом предложила мне съесть его прямо с пальца, как кусок мяса на вертеле, но я лишь нахмурилась. Мне не хотелось питаться таким образом. Я научилась неплохо есть и без протезов, используя ложку или вилку, которые крепились к предплечью на липучке. Никакие блюда не вызывали проблем, даже рис и мелкий горошек. Фальшивые пальцы мне не требовались.
После инцидента с тостом я вообще отказалась от завтраков. Выходила из своей комнаты в протезах и, обливаясь слюной, смотрела на коробки с хлопьями, молоко и сливки, бананы и хлеб, но вслух твердила, что не голодна. Потом я снова плелась в спальню и хандрила там, пока не являлась Ябом и не забирала меня.
По выходным мы с ней осматривали город. Но теперь я ненавидела прогулки по Лондону пуще прежнего. В первые недели моего пребывания в Англии люди просто неслись прочь, а Сейчас замедляли шаг и глазели на меня и на мои металлические руки. Ма-риама и Ябом купили мне толстую кофту из синей шерсти на два размера больше нужного, чтобы вместилась металлическая конструкция. Но серебристые кисти все равно торчали из рукавов, и прохожие высовывали носы из-под зонтов, чтобы полюбоваться невиданным зрелищем крошечной негритянки в огромной кофте, у которой вместо рук торчат металлические штуковины длиной в фут.
До протезов походы в цветочный за углом были моим любимым лондонским времяпрепровождением. Я могла часами нюхать разноцветные розы и белые лилии, восторгаться букетами, которые составляла хозяйка магазина. На деньги, которые Мариама и Дэвид выдавали мне на сувениры, я покупала гардении и ставила их в стеклянную вазу на комоде в своей комнате. Теперь милая рыжеволосая продавщица ходила за мной по магазину, опасаясь, что я разобью одну из ваз. Однажды меня и правда угораздило, и я опрокинула целый букет белых роз.
Попрошайничая во Фритауне, я научилась не поднимать глаз, но чужие взгляды все равно замечала. Равно как замечала и бездомных, грязных и растрепанных, которые собирали подаяние не в пакеты, а в консервные банки. Одного парня я постоянно встречала у входа в метро возле нашего дома. На вид лет двадцати, с грязными белокурыми лохмами, он носил рваное пальто, коричневую вязаную шапку и потертые, усеянные пятнами джинсы. Руки у него были вечно в грязи, а пальцы желтые — от курения, как объяснила Ябом. Иногда он просто сидел на голом бетоне, иногда играл на гитаре. Один раз при мне он стучал на африканском барабане. Получалось у него не очень, куда хуже, чем у ребят в Сьерра-Леоне, которые барабанили быстро и звучно. Но парень старался.