Визит нестарой дамы

Арбатова Мария Ивановна

В эту минуту в дверь позвонили.

– Аська, – предположила я. – Открой, чтоб она сразу в обморок.

Но это оказалась не Аська. Вслед за Димкой в комнату вошли Пупсик и Тихоня с перекошенными рожами. Они смотрели на него так, как дети из российской деревни смотрят на первого увиденного в метро негра. Они молчали, они были парализованы.

Димка позировал, сложив руки на груди и устало глядя на них.

– Так это ты? – нерешительно спросил Тихоня.

– Смотря что в данный момент считается мной, – холодно ответил он.

– Глаза… –

прошептала Пупсик, – что у тебя с глазами?

– Цветные линзы.

– Тьфу ты, черт! – Она в изнеможении опустилась в кресло. – Я сегодня сойду с ума!

– А мне и в голову не пришло… – сказал Тихоня удивленно, – правда, было какое-то ощущение… странное. Но я не мог его вычленить.

– Теперь вычленил? – грубо спросил Димка.

– Вычленил, – откликнулся Тихоня.

– Чего пришли? – Димка выглядел немотивированно агрессивным.

– Да вот, решили сказать… – Они оба замялись таким приемом, у Пупсика даже возникло дежурно-плаксивое выражение лица. – Да эти деньги твои дурацкие…

– В общем, не надо нам денег. А то мы из-за них чуть не разругались по дороге, – подвел итог Тихоня.

– Это не из-за них, – выдохнул Димка.

– А кто говорит, что из-за них? Конечно, была жизнь… Она кончилась. Были идеалы, были друзья, было все понятно. А теперь как жить? – спросила Пупсик.

– Укрупнять и наращивать личность, – съехидничала я. Не то чтобы мне хотелось ее опустить, а просто было обидно, что забитой девочкой она производила впечатление чистого беспомощного существа, а сегодня только кошельки не ворует. Точнее, ворует, просто в своем виде спорта. Все мне рассказывали о ее производственных интригах, о сложной архитектуре просовывания Тихони в круг, плотно сложившийся до его решения начать писать статьи. Не мое, конечно, собачье дело, но если б она гербалайфом торговала, то достаточно было бы лицензии на торговлю и проверки санэпидемстанции, а она заполняла рынок дешевым чтивом. Тухлятиной, на которую бедные необразованные русские бабы подсаживались как на наркотик. Конечно, рынок равнодушен к этике, с него за это и не спрашивают, его дело, что кто-то в нем торгует оружием и наркотиками, мое дело – подавать торговцу руку или нет.

– По-моему, лично тебе я ничего плохого не сделала, – попыталась Пупсик защититься.

– Конечно, ничего, – согласилась я.

– Скажи, за что она меня так возненавидела? – жалобно спросила Пупсик у Димки.

– Не тебя. А ту часть себя, которая тебя опекала. У нее климактерический негативизм. Изо всех сил начинает новую жизнь с новым мужиком. У нее всегда под нового мужика психологическая чистка. Типичная душечка, – сказал Димка с отвращением.

– Я ненавижу не тебя, а твой способ заработка, – объяснила я на всякий случай. – Как говорила Раневская: «Деньги я проем, а стыд останется».

– А Борхес говорил, что литературные вкусы бога никому не известны, – парировал Тихоня.

– Знаете что, – остановил Димка, – раз уж начали лаяться, давайте хоть под это

съедим мороженое. Я, как последний мудак, час крошил в него вишни и киви.

– Неси скорей! – закричала Пупсик школьным голосом, и от этого стало вдруг как-то легко.

– Тихоня, помоги мне все принести, пока они будут друг другу глаза выцарапывать, – хихикнул Димка и увел Тихоню.

Повисла холодная пауза.

– Ты с пляжа, что ли? – Наконец она сосредоточилась на моем сарафане.

– Нет, я час как проснулась в другой квартире.

– Как у тебя с Валерой? – спросила Пупсик, пробуя меня на степень доверительности.

– Нормально, – ответила я.

– А Андрей чего?

– Кажется, наконец нашел то, что ему надо. Правда, она замужем и с тремя детьми, – отчиталась я.

– Ну, ты счастлива? – Глаза у нее были такие напряженные, ей так хотелось услышать про «не очень», что я сжалилась.

– Знаешь, десять лет тому назад я бы скакала на одной ножке, а сейчас все уже не так ярко воспринимается…

Послышались шаги, и мы уставились в точку, в которой из-за двери должно было материализоваться мороженое, но почему-то появились и застыли Васька и Ёка.

– Чего это вы тут делаете? – спросила раздраженно Ёка, не понимая, как мы могли оказаться вместе с Пупсиком.

– Кино-то ведь уже кончилось, – весело добавил Васька.

– Садитесь к столу, сейчас внесут мороженое, – предупредила я.

– Кто? – подозрительно спросила Ёка, и в эту секунду в дверях появился Димка с подносом в остатках наряда, Ёка выронила сумку и прошептала: «Мамочка моя!» А остальные засияли от произведенного эффекта так покровительственно, как будто не они сами еще сегодня были в ступоре от этой комедии. – Ну, Димка, ну черт! Ну гад какой! Я из-за тебя ящик шампанского проспорила! – закричала Ёка и начала колотить его по плечу, и все захохотали как полоумные, засуетились у стола, загалдели, завозились вокруг витиеватого мороженого.

– Я сам обалдел… Ну, прикинутый… Ты, Димка, когда взрослым-то станешь? А я думаю, вот наконец знакомый гомик появился, а то только по телевизору! Сорок лет, а дурак дураком, надо же такое учудить! На носу у тебя, что ли, тоже линзы? Нос же совсем другой был! Выглядишь, падла, как молодой! Что ж ты себе груди-то не пришил на одну поездку, там у вас в Америке грудь ведь пришивают, сезончик поносить? – выкрикивали они, смеясь, пачкаясь и капая на стол мороженым. Потом вдруг устали и стихли.

– Хоть бы кто мороженое похвалил, сволочи, – сказал Димка.

– А ты ведь, Ёка, мне не один ящик шампанского проспорила, а два, – вдруг закричал Васька.

– Почему это два? – удивилась Ёка.

– Первый раз мы спорили на то, что это Димка, а второй – на то, что у него нет никаких денег, что он нас просто наколол.

Воцарилась пауза. Все уставились на Димку.

– Мороженое никто не похвалил… за эту черную неблагодарность я вам сообщаю… Ёка проиграла два ящика шампанского.