Визит нестарой дамы
Шрифт:
Мы поднялись по лесенке, попали в шумный пивной канадский бар, взяли по стакану пива и пристроились в уголке. Ощущение было странное. Головой я понимала, что это та же самая пространственная точка, в которой два года тому назад у меня был банкет после выставки. И на этом банкете неуклюжий Пирогов опрокинул поднос с бокалами, и официантка выметала гору стекла, а все хохотали: «К счастью! Ермаковой теперь много счастья привалит…» И мои девчонки сидели с совершенно взрослым видом, и за ними на полном серьезе ухаживали старые козлы…
А теперь здесь толпа иностранцев, западный
– Все кончилось, – сказала Дин, стуча зубами по пивному стакану и читая мои мысли, – вас нет. Западная индустрия доедает вас, как раковая опухоль. Где стол был яств, там гроб стоит. Для этого надо было бороться с коммунистами?
– С коммунистами надо было бороться в любом случае, – ответила я вяло.
– Коммунистам вы были нужны, чтоб вас давить. Теперь вы никому не нужны даже для этого.
– Я не тщеславна. Я тащусь от процесса работы, а не от пряников и собственной легенды. Для меня мало что изменилось. – Это была правда. Я никогда не режиссировала свою биографию под свои работы. Многие подтягивали себя под работы и жили при них, как гарнир при мясе. Я лично ощущала себя только машиной по их изготовлению, у машины своя жизнь, у работ – своя, соприкосновение только в процессе производства.
– Ты когда-то фанатела от Дали…
– Откуда ты знаешь слово «фанатела»? Его говорят мои девчонки.
– Твои девчонки повторяют кальку, слепленную в эмиграции, – скривила губы Дин.
– Я фанатела от него как от изобразителя, а не как от персонажа. Как от персонажа от него фанател твой брат. Мы поделили Дали на секторы, и каждый обожал свой. Дали мистифицировал от комплексов, а не от бьющей через край изобретательности.
– А мой брат?
– Твой брат… В чистом виде изобретатель. Он ничего не может сделать до конца, кроме мистификации. Я, честно говоря, и в кришнаитство его не верю. Новая мифологизация образа самого себя. И с деньгами эта акция дурацкая. Зачем ты только втравилась? Раздал бы сам по-простому. Так нет, надо из этого сделать фильм Феллини!
– Мне интересно. Я ведь тоже много чего о себе в этой истории начинаю понимать. Мне необходима инициация такого типа. Это же как считалка: «Сорока-ворона кашку варила, кашку варила, деток кормила! Этому дала, этому дала, этому дала, а этому не дала! Ты дров не рубил, ты воду не носил…»
– Кайфуешь от штатной единицы сороки-вороны?
– Конечно. В Америке же мне, наоборот, каждую секунду напоминают: «Ты дров не рубил, ты воду не носил!» Кстати, Дали мистифицировал жизнь, потому что был эмигрантом! Это была поэтика чужака, а как известно, быть поэтом и любить поэта одинаково гибельно! Поехали в «Метелицу»?
– Там теперь, говорят, что-то совсем неприличное. Казино и вообще.
– Поехали поностальгируем.
И снова ловля машины, зубоскальство с водителем, светящиеся витрины… Конечно, мы были уже сильно навеселе.
– Ты ведешь себя как выпущенная из тюрьмы, – съехидничала я.
– А я и не скрываю, – ответила Дин.
В «Метелице» мы оплатили дорогущие входные в надежде огрести удовольствие
– Я имею подданство Соединенных Штатов Америки! У вас нет права лезть в мое частное пространство! Я буду жаловаться в посольство! – надрывалась Дин.
– Сколько угодно, – отвечала девица, и команда охранников хихикала.
Из сумки Дин были извлечены электрическая бритва и прозрачный пакет с лекарствами, из моей – упаковка жареного миндаля. При виде бритвы Дин позеленела, она же не знала, что в своем сознании я уже легитимизировала ее гормональные проблемы.
– Это придется сдать в камеру хранения. Если вас что-то не устраивает, можете выбрать клуб, в котором вам понравится больше, – отчеканила охранница.
– Покажите инструкцию, на основании которой вы полезли в мою сумку! – орала Дин.
– Днем вы можете пойти на прием к директору клуба. Мы только решаем проблему безопасности наших гостей, – ответила девица.
Сдав добычу охранницы в маленький ящичек и получив вместе с номерком ярлык отпетых наркоманок, мы потащились внутрь.
– Что у вас творится? Как вы это допускаете? – не унималась Дин.
На первом этаже персонажи, ряженные в итальянские смокинги и турецкие свитера, сильно разбавленные молоденькими хорошенькими проститутками, играли в рулетку. Наверху в баре количество и разнообразие проституток увеличивалось, а игроков уменьшалось. Девчонки, прикинутые всеми способами – от эстрадных длинных платьев с блестками и страусовыми перьями до пляжных (когда боди превращено в лифчик, а шорты – в бикини), промышляли свежими телами, сидели вокруг стойки и шарили детскими глазищами по залу. В глазищах была глубокая тоска и синтетическая наркота, а на лице – вся таблица Менделеева мировой венерологии. Одна даже была убрана в кимоно и бумажные цветы на зализанной головке, видимо, вела целевую охоту за иенами.
– Я понимаю все, кроме одного – почему это в центре города, а не в специальном квартале? – злилась Дин.
– У нас центр города и есть специальный квартал, – зевала я.
– Почему в таком случае ваши придурки-художники не замечают, где они живут и что им надо отражать? Перед отъездом я была на русской выставке: один устроил экологическое шоу, посадил крысу в аквариум и расписал стены гринписовскими лозунгами; другой изобразил акцию поедания немецкого йогурта солдатской ложкой; третий показал документальный фильм про делание аборта… Такой среднеарифметический мировой госзаказ. Невозможно было представить, что я увижу здесь…
– Наши рисуют то, за что ваши платят, иначе они грузили бы вагоны. А ты б выписала русские газеты и читала. У искусства здесь… конец перспективы. Жизнь переходного периода покруче всяких акций, у нас каждая программа новостей такое вываливает, что десять Мрожеков за всю жизнь не придумают.
– Ира, здравствуйте, – закричала пробегавшая мимо девушка. – Умоляю, зайдите на пресс-конференцию. Там один молодой гений, и совершенно нет бомонда. Вы меня не узнали? Я же у вас в прошлом году брала интервью для французского журнала!