Визит «Джалиты»
Шрифт:
— Как? — Гриша заинтересовался. — Так и написано?
— «Ощущение полноты жизни».
— Нет! Что множественного числа нет — написано?
— Написано.
— Я так и думал: множественного чиссла нет. Больше, чем на двоих, не выдаётся. Третий — уже лишний. — Гриша посмотрел на Колю. — А говоришь «трудящие». Я, хлопчик, сам по себе, где хочу, там и живу. Могу вообще себе устроить отдельное царство-государство. Назову его, скажем, Гришия. Меня Гришей звать.
— Лучше Гришландия, — посоветовала Рая.
— Так ещё красивше, — согласился Гриша. — Островок с банановым садочком
Он направился к забору санатория, но Рая схватила его за рукав:
— Возьмите меня с собой, — заговорила она сквозь слёзы. — Я вам буду еду готовить и бельё стирать. Я всему научилась в санатории — мне за няньку приходится быть при малышах. Возьмите, пожалуйста! Все равно он говорит, меня при красных из санатория выгонят, потому что дедушка мои — статский советник. Возьмите, если у вас там не сыро. При сырости мне совсем нельзя жить.
— Ну… ну… Зачем же сырость разводить, если нельзя? Давай вытрем. — Гриша руками размазал слезы по её лицу и сказал грустно: — Нет у меня там сырости. Ничего у меня там нет. — И посмотрел на Колю, ища сочувствия.
— Все равно вы буржуи, — сказал Коля, — и паразиты! Райка первая. Она ему будет готовить и стирать! Слыхали? А у докторши вон сколько ртов голодных! Олюне совсем худо стало. Лежит в изоляторе. Даже бредит и то едой: «Упу надо! Упу надо!» Это она супу просит, — Коля круто развернулся и пошёл к дому. — Крупу добывать надо, а не с вами разговаривать!
Гриша очень хорошо понял Колю, лучше чем Коля — его, потому что Коля ни разу не был в Гришиной шкуре, а Гриша в Колиной не раз уже побывал.
— Чудак, — сказал он Коле. — Ну где ты крупы достанешь? Украдёшь с воза на дороге — так конвойный тебя пристрелит, того и жди!
Коля, не оборачиваясь, уходил по аллее. Гриша поймал его за полу курточки:
— Ну постой… Ну пойми ты, наконец: кто я такой вашей докторше, чтобы в её доме оставаться?
Коля посмотрел на него с презрением.
— Был бы я взрослый, вот как вы, женился бы на Марии Станиславовне.
— Вообще это мысль. Но пришла не в ту голову.
— Вы думаете, она на вас не позавидует?..
Рая даже испугалась:
— Не слушайте его — он дурак!
— Ну, значит, будете сестрой, — решил, наконец, Коля.
— Может, братом?
— Я вам дело говорю: сестрой-хозяйкой. При больных лёгких надо досыта есть — это вам каждый скажет. А с такой сестрой-хозяйкой, как вы, мы бы каждый день ели от пуза. Жри — не хочу! Думаете, забыли, как вы сахар принесли?
Гриша в этот момент охотно бы сгрёб в охапку и пацана, и дивчину, прижал бы их голова к голове
— Если ты, сепельдявка, будешь девочек обижать, близко ко мне не подходи никогда больше! Понял?!
Коля был счастлив.
«МЫ С ВАМИ ПРОЩАЕМСЯ НАВСЕГДА»
— Я натуральная свинья, — говорил старший лейтенант Дубцов, сидя в плетёном кресле на веранде санатория. — Уже почти месяц в этом городишке, видел вас мельком, но ни разу не заехал, не поинтересовался, как, на какие средства вы живёте.
— Я не обижалась, — успокаивала его Мария Станиславовна, — знала, что вы не можете сюда приезжать. Вам вовсе незачем пятнать свой белый мундир предосудительными связями.
— Не понял… Что вы называете «предосудительными связями»? Я никогда не скрывал, что обязан жизнью вашему папе: сам был вот таким же тщедушным мальчиком в белой панамке, как эти зелёные гороховые стрючки, что и сейчас слоняются по двору санатория.
— Значит, вы не знаете, что я на подозрении у контрразведки?
— Вы? Эти становится интересным! — Дубцов поплотнее устроился в кресле. — Рассказывайте, Маша, что здесь произошло?
— Ротмистр Гуров потребовал истории болезни. Ему надо было знать, кто чей ребёнок и при какой власти поступил. Я отказала: для меня нет детей красных или белых — только больные и здоровые.
— Вы правы. Мы с детьми не воюем.
— Гуров сказал то же самое: «Мы с детьми не воюем». Но если придут красные, — сказал он, — они мигом выявят детей офицеров, дворян и в лучшем случае выгонят из санатория, а в худшем — будут ловить на этот крючок их родителей, чтобы расправиться с ними, как с врагами Советской власти.
— И вы показали ему истории болезни.
— Нет. Я не верю Гурову. Большевики, при том, что они забрали у папы санаторий, кормили детей, снабжали медикаментами, бельём. Они последнее отдавали. Чего никак нельзя сказать о вашей власти. Вы даже, уходя, увозите все с собой. Мимо наших ворот день и ночь возят в порт продовольствие. Вы обрекаете нас на голод, милый благородный старший лейтенант.
Дубцов улыбнулся.
— Вы так и сказали Гурову?
— Кроме последних слов. Вот уж кого не назовёшь благородным. В городе рассказывают такие ужасы о зверствах контрразведки… Вы слышали о рифах?
На этот вопрос Вильям Владимирович предпочёл не отвечать.
— Я вас внимательно слушаю, — сказал он вместо этого.
— Ну вот… Гуров меня выслушал и сказал: «Вы большевичка и выполняете декреты Совнаркома».
— Только и всего?
— Не смейтесь. Это действительно так: Советы объявили все курорты народным достоянием и подчинили Отделу лечебных местностей комиссариата здравоохранения. В девятнадцатом году, при красных, мы с папой из хозяев курорта превратились в служащих. Нам прислали детей из неимущих классов. Из них тоже кое-кого не успели забрать родители. И возможно, эти родители — комиссары, но я не намерена выдавать их Гурову.