Вивальди
Шрифт:
— Какой домой?! Я те сейчас…
Он не договорил, в салоне стало темнее. Четверо крепких парней подошли с разных сторон к машине и теперь, наклонившись, в нее заглядывали.
Рыжий водитель что-то невнятно заныл, включил зажигание, схватился за рычаг переключения скоростей. Пассажир с оригинальным черепом положил свою левую руку на руль.
— Не делай, глупостей. Никуда ты отсюда не уедешь.
Один из парней стоявших снаружи положил на капот кирпич.
– ----------
Проходя
— Что с ним?
Круглые глаза девушки стали еще больше. Сотрудники, насколько я могу судить, шефа своего любили, он был для них не просто начальник, но отец родной. С отцом что-то случилось, все в шоке.
Он сидел в углу в кресле, до предела ослабив галстук, и, откинув голову, как будто таким образом пытался выпростаться из ситуации. Рядом на низком столике стояла квадратная бутылка, на стопке бумаг стакан. Запах алкоголя висел в опрятном деловом воздухе этого кабинета.
— А-а, — сказал Петрович, не поднимая голову. — Садись.
— Что случилось?
— Родя.
Сначала я даже немного успокоился. Ну набедокурил великовозрастный скинхед. Неприятно, но не фатально. Правда, прежде в таких случаях Петрович обращался не к бутылке, а к телефону. Или мчался сам на место несчастья, улаживать лажу, устроенную парнем.
Я сел. Было понятно — имеем дело с чем-то новеньким.
— Ну.
Петрович выпрямился.
— Как ты думаешь, с одной почкой долго живут?
Автомобильная катастрофа? Пырнули заточкой в дворовой драке? Отбили ментовские сапоги?
Оказалось, дело в другом. Намного необычнее. Года два назад была у Роди девушка, был с девушкой роман, некоторое время балансировавший на грани брака. Я хорошо помнил — это была забавная пара. Угрюмая гора по имени Родя, и маленькая тонконогая, ручки-спички, обезьянка с морковными волосами и заплаканным взглядом. Тогда все кончилось внематочной беременностью с соответствующими осложнениями. Петрович, конечно, нашел хорошую клинику с лучшим хирургом, девушку (кажется, Милу) спасли, и даже сохранили детородную способность. Но роман рухнул. Петрович, одной рукой подпихивая Миле деньги, врачей и другие блага, другой рукой уложил в постель к сыну жаркую платную девушку, и выбил клин клином.
— Вчера она (как я понял — Мила) позвонила ему. Из клиники. Сразу после гемодиализа. Родя, я и подумать не мог, помчался туда. Нужна, оказывается, пересадка. Почки у девчонки ни к черту. Ну, я говорю, не проблема, денег нет, но найдем. Для такого дела найдем.
— Не сомневаюсь.
Он искоса поглядел на меня. Взял бутылку за квадратную талию, показал мне — хочешь? я отмахнулся. Он налил себе. Но пить не стал. Держа в кулаке стакан, сказал.
— Понимаешь, Родя решил, что это из-за него.
— Что из-за него?
— Ну, что почки у нее отказали после той истории.
— Так бывает, наверно.
— Хрен его знает. — Нервно рявкнул он, и шумно выпил. Потом продолжил объяснения,
Я вздохнул.
— Он решил, что отдаст ей свою почку.
— Погоди, может, еще не подойдет, не всякий всякому донор.
— Он говорит, что уже там что-то проверил, предварительно, и вроде бы все сходится.
— Когда он успел? Наверняка это дело не быстрое.
— Хрен его знает. — Опять дернулся Петрович.
— Надо связываться со специалистами.
— Да, да, конечно, да. И ты понимаешь, все эти годы ни одного упоминания о ней. Как будто волной смыло, и один, всего лишь один жалобный звонок и — все с ног на голову. У него же были бабы, потом фашизм этот его дурацкий. Какие тут могут быть почки! лучше бы сел на годик.
Я ничего не сказал.
— Твердит «меа кульпа», и хоть ты тресни. Причем ни из чего это не следует. Мы же не знаем, как и с кем она жила эти три года. Когда я ему это сказал, он в драку полез. А потом сбежал.
— Ты бы послал за ним кого-нибудь. Последить.
— Я бы послал, только мои парни теперь по домам сидят, экономия. Я, конечно, позвонил, только где его теперь искать.
— У ее больницы.
Петрович достал платок, вытер влажные, несчастные губы.
— Да. Правильно, что ты приехал.
— И объясни там этим лекарям ситуацию. Если он будет там настаивать со своей почкой, пусть сначала звонят тебе.
Мне было даже немного неловко втолковывать такому умному человеку, как Петрович, такие простые вещи. Чадолюбие отшибает способность к спокойному размышлению.
— Мне кажется, что подарить почку так же трудно, как и купить. Куча анализов, документов. Ничего не случится прямо так вот послезавтра. Придумаем что-нибудь.
Он кивал, и шмыгал носом.
— Ты понимаешь, чего я еще испугался. Он меня удивил. Совсем какой-то новый человек. Ребенка же, думаешь, наизусть знаешь, где какие у него кнопки. Тем более что он у меня не вундеркинд, скорей оболтус. За такого, кстати, сердце болит еще сильнее.
Хорошо, что у меня никаких детей нет.
— Понимаешь, как будто у него внутри все переделалось, другое нутро. Как одержимость какая-то. Он и раньше, когда орал что чурок надо резать и давить, тоже вроде бы как одержимый был, но не так. Сейчас все по-другому. Внешне все вроде и прежнее, но орех другой в прежней скорлупе. Даже страшновато.
Я кивал. Родю в последней модификации я не наблюдал, поэтому и не спешил формировать о нем мнение.
— Ты съездишь со мной в больницу?
Мне было и неловко, и приятно. Неловко видеть морально побирающимся своего сильного друга, и приятно чувствовать, что с моей стороны наконец включился механизм отдачи душевных долгов. Разумеется, поеду, и сколько нужно раз. Что-то надо было сказать этим измученным глазам.