Витторио-вампир
Шрифт:
Затем, споткнувшись о лестницу, я упал на колени у изножия гробницы Урсулы.
Я словно утонул. Я мог бы поспать немного. Нет, не спать, конечно, но передохнуть.
Разумеется, не желая этого на самом деле, опасаясь и порицая подобное поведение, я ощутил, как вдруг утратил всякую власть над своим телом, и улегся на каменный пол; глаза мои закрылись в блаженном, восстановительном сне.
Как странно было все это!
Я думал, что ее крик разбудит меня, что, словно испуганный ребенок, она с воплем проснется в темноте на своем погребальном ложе, обнаружив
Я думал, что вид этой груды голов ужаснет ее.
Но ничего подобного не случилось.
Сумерки наполнили пространство наверху, фиолетовые, словно цветы на том лугу, и она склонилась надо мной. Она надела четки на шею, что само по себе весьма необычно, и носила их как прекрасное ювелирное украшение с золотым распятием, вращающимся на весу, как сверкающую частичку золота, по цвету напоминающую пятнышки света в ее глазах.
Она улыбалась.
– Мой храбрец, мой герой, вставай, надо спасаться из этого царства смерти. Ты выполнил обещанное, ты отомстил им.
– Шевелила ли ты губами?
– Разве мне необходимо делать это в беседе с тобой?
Я почувствовал, как меня охватило нервное возбуждение, когда она поставила меня на ноги. Она стояла, вглядываясь в мое лицо, а ее руки уверенно лежали у меня на плечах.
– Благословенный Витторио, – сказала она. Затем, обхватив меня за талию, она поднялась в воздух, и мы пронеслись мимо сломанных копий, даже не прикоснувшись к их расщепленным древкам, и оказались в сумраке самой церкви. За окнами стемнело, и тени в затейливом, но благосклонном танце скользили вокруг отдаленного алтаря.
– Ох, моя дорогая, моя дорогая, – лепетал я. – Ты знаешь, как поступили ангелы? Ты знаешь, что они сказали?
– Поспешим, освободим узников, если хочешь.
Я почувствовал себя столь освеженным, столь исполненным необыкновенной бодрости! Словно я вовсе не пережил всех страданий от этой немыслимой, истощающей последние силы работы, как если бы эта война не изнурила меня и полностью не надорвала мои силы, как если бы битва и затраченные усилия вообще не выпали мне на долю за эти последние несколько дней.
Я устремился с ней вместе в замок. Одни за другими мы распахивали все двери, за которыми томились жалкие узники голубятни. Впереди с кошачьей грацией спешила она, легко скользя по дорожкам под сенью апельсиновых рощиц, мимо вольеров с птицами; она опрокидывала котлы с супом, она взывала к несчастным, искалеченным и отчаявшимся, объясняя, что теперь никто более не удерживает их в неволе.
В мгновение ока мы оказались на высоком балконе. Внизу в полутьме я видел их жалкое шествие – длинную, извивающуюся линию, спускающуюся вниз с горы под пурпурным небом с восходящей вечерней звездой. Слабые помогали сильным; старики несли молодых.
– Куда они направляются, обратно в этот кошмарный город? Снова к тем чудовищам, отдавшим их на заклание? – Внезапно меня обуяла ярость. – Покарать – вот что следует сделать с ними.
– Позже, Витторио, еще есть время. Твои несчастные, унылые жертвы теперь свободны. Настал наш
Юбки темным вихрем обвивали ее ноги, пока мы летели, спускаясь все ниже и ниже, мимо окон, мимо стен… И вот наконец моим ногам удалось коснуться мягкой земли.
– О Господи Боже, ведь это та луговина, взгляни! – воскликнул я. – Я вижу ее так ясно в свете восходящей луны, такой она является мне в сновидениях.
Внезапная нежность охватила меня целиком. Я обнял ее обеими руками, мои пальцы погрузились в ее волнистые волосы. Казалось, весь мир раскачивается вокруг меня, а сам я остановился навеки в этом танце с нею и легкий ароматный ветерок из рощи поет для нас, как если бы мы были связаны друг с другом навечно.
– Ничто никогда не разлучит нас, Витторио, – проговорила она. Она оторвалась от меня. Она побежала впереди меня.
– Нет, подожди, Урсула, постой! – кричал я. Я бросился за ней, но трава и ирисы превратились здесь в слишком высокие густые заросли. Это уже не столь походило на мои сновидения, но вдруг все вокруг словно ожило, до меня донесся запах зелени дикой природы, а деревья в лесных чащах нежно шелестели ветвями на душистом ветру.
Я упал наземь, опустошенный, и цветы подняли головки по обе стороны от меня. Я позволил красным ирисам смотреть сверху на свое устремленное в небо лицо.
Она опустилась на колени передо мной.
– Он простит меня, Витторио, – сказала она. – Он простит все в своем бесконечном милосердии.
– О да, любовь моя, мое счастье, моя прекрасная любовь, моя спасительница, Он простит.
Крошечное распятие крутилось возле моей шеи.
– Но ты должен сделать это ради меня, ты, позволивший мне жить, ты, спасший меня и заснувший, полностью доверившись мне, у изножия моей могилы, ты должен сделать это…
– Что именно, моя любимая? – спросил я. – Только скажи, и я все исполню.
– Помолившись сначала, чтобы Бог придал тебе силы, а затем, воззвав к своему человеческому телу, к своему чистому, здоровому и крещеному телу, ты должен забрать из меня столько дьявольской крови, сколько сможешь, ты должен вытянуть ее из меня, и так ты сможешь освободить мою душу от этого заклятия; она извергается из тебя рвотными массами, как то снадобье, которым поили в монастыре, которое не принесло тебе никакого вреда. Сделаешь ли ты это ради меня?
Я вспомнил о тошноте, о рвоте, струями вырывавшейся у меня изо рта в монастыре. Я вспомнил свою ужасающую невнятную речь и нахлынувшее безрассудство.
– Ради меня, сделай это, – умоляла она.
Она легла лицом ко мне, и я услышал, как сердце билось у нее в груди, словно птица в силке, и мне слышно было, как сильно стучит и мое собственное сердце, – никогда еще в жизни я не испытывал столь упоительной слабости. Я ощутил, как сгибаются мои пальцы. На мгновение мне почудилось, будто они покоились на твердых камнях на этой луговине, будто тыльные стороны обеих рук отыскали твердые камешки, но тут я снова ощутил, что прикасаюсь к сломленным стеблям красных и белых ирисов. Она приподняла голову.