Витамины для черта
Шрифт:
А что - она так, в общем, и поступала после Пашиной гибели: сидела и плакала, и себя жалела. А потом еще и страх на нее навалился. Страх с этой взрослой и самостоятельной жизнью не справиться, страх потерять последнюю опору – Жанночку с Левушкой. Ей даже сон такой часто снился, однообразно–одинаковый : будто стоит она на высокой горе одна, и со всех сторон дуют ветры злые, и вот–вот ее с этой горы снесут, и она с трудом на ногах держится, и замерзает, и ежится от холода, и взывает о помощи…Так и живет последние три года, в бесконечном страхе. Уже сама на себя не похожа стала…
Ася вздохнула, открыла глаза и села. Отогнав от себя пышную шапку белой пены, взяла в руки небольшое овальное зеркало, оставленное Светой на полочке, внимательно вгляделась
Положив с досадой зеркало обратно на полочку, она погрузилась с головой в воду, оставив снаружи только лицо, будто спряталась в ласковой и мылкой уютной теплоте. Вот и остаться бы в ней навечно, и не выходить навстречу жизненным тревогам… Только нельзя. Пашки же дома нет. И телефон у него отключен. Где он ночевал–то? Хорошо, если у Маргоши. А если нет? Он же еще про репетицию какую–то говорил… И что это за репетиции такие? Надо учебой заниматься, а не ерундой всякой. Вот пусть только домой придет, уж она с ним поговорит на эту тему. Придется опять и стыдить, и пугать, и плакать. И на жалость к себе давить. И на долг. И на совесть. Мозги вправлять таким нехорошим образом, в общем. А что делать? Господи, как же трудно, как невозможно трудно одной детей на ноги поднимать…
— Свет, ну что, Павлик не пришел? И не звонил? – выйдя из ванной, тут же накинулась она на дочь, честно стоящую у плиты, как и обещала, над сковородкой с сырниками.
— Ну мам, ну успокойся! Что ты, в самом деле! Мало тебе от тети Жанны досталось, что ли? Еще и сама себя изводить будешь!
— А причем тут тетя Жанна, Свет? — обиделась вдруг за свою подругу Ася. – Причем тут досталось — не досталось? Чего–то не пойму я тебя…
— Да чего тут понимать, мамочка? Смотреть же больно, как она с тобой обращается!
— И как, как она со мной обращается?
— Бесцеремонно, вот как. Как с пустым местом. Как с прислугой. Как хозяйка твоя, единовластная владычица…
— Свет, ну что ты такое говоришь, господи… — растерялась вдруг Ася и не нашлась даже, как ей ответить правильно, как объяснить дочери, что она вовсе, вовсе не права в отношении Жанночки. Вдруг подевались куда–то все нужные и важные слова, и вдруг так жалко себя опять стало, хоть плачь… Но плакать она не стала, конечно. Нельзя было ей сейчас плакать. Не тот случай. Надо было изо всех сил сейчас доказать дочери как раз обратное. И потому, проглотив торопливо слезный комок и спешно придя в себя, она проговорила сердито, придав голосу побольше материнской строгости и чуть–чуть, может, скорбности даже: - Ты сама–то хоть понимаешь, что говоришь, дочь? Какая такая владычица? А я что, рабыня, выходит? Тоже, сделала из меня Изауру! Смешно даже. Детский сад какой–то, ей богу… И где ты видела, чтобы хозяева рабам так жить помогали? Они же столько всего хорошего для нас делают! Да если б не Жанна с Левушкой, мы бы давно, давно уже пропали!
— И ничего бы не пропали… — буркнула тихо Света, с досадой поглядев на мать. — С чего бы это мы вдруг пропали–то?
— Да? А как, по–твоему, Пашка в институт бы поступил? На какие такие средства я бы его учить стала, если б не Левушка? Да он давно бы уже в армию загремел! Сейчас сидели б с тобой, пригорюнившись, в ожидании всяких военных событий да страхов–горестей. Нет уж, не хочу быть солдатской матерью. Не по силам это мне. А ты? Ты бы во что
— Мам, ну причем здесь шмотки…
Отставив сковородку с недожаренными сырниками в сторону, Света резко дернула за рычажок, отключив голубое пламя, мирно льющееся из газовой конфорки, и уселась за кухонный стол напротив матери. Сложив перед собой руки и нервно сплетя пальцы, она вздохнула и продолжила решительно:
— Мам, не пойду я больше с тетей Жанной ни на какой шопинг! Ну их, эти ее шмотки! Вот хоть убей меня, не пойду!
— Это еще почему? Ты что, Свет… — испуганно пролепетала Ася. – И не думай даже о таком! Она же от души тебя одевает! И вообще — ты страшно обидишь человека…
— От души? Это тетя Жанна – от души? Да не смеши меня, мам!
— А как тогда?
— Ну, уж не знаю как, только не от души! Понимаешь, мне и не объяснить этого так вот с ходу… А только не хочу больше, и все. Внутри у меня что–то сопротивляться начало этому надо мной человеческому насилию.
— Да в чем, в чем насилие–то, Светочка? Тебя одевают! О тебе заботятся! Хотят, чтоб ты хорошо выглядела! А ты – насилие…
— Да. Именно насилие, мам. Она же вертит меня на этих шопингах, будто я кукла неживая! Хоть раз бы поинтересовалась, нравятся мне эти тряпки или нет!
— Ну, знаешь! Дареному коню в зубы не смотрят!
— Ну да, все так, конечно! А только от этого коня почему–то подальше держаться хочется! Такое чувство иногда возникает, что она меня не одаривает, а наоборот, отбирает у меня что…
— Господи, Свет, опомнись! Ну что, что она такое может у тебя отобрать? И сама не понимаешь, что говоришь!
— Нет, я понимаю, мам. Только объяснить не могу. Я только чувство могу свое объяснить.
— Ну, так объясни!
— Ой, как бы это словами сказать…
Света задумалась, смотрела куда–то мимо матери, наморщив лоб. Потом, будто решившись, произнесла на одном только выдохе:
— Она будто вселяется в меня в этот момент, мамочка, понимаешь? И живет мной. Будто я – это и не я уже, а одна только сплошная тетя Жанна. А меня будто и нет совсем!
— Господи, чушь какая…
— Нет, мам, не чушь! Не чушь! Вот когда она на себя что–нибудь в этих дорогущих бутиках подбирает, это еще туда–сюда, этот спектакль у нас нормально проходит. Хотя на ее фигуру шмотки подбирать – это же история целая. На ней все, что ни надень, как на корове седло смотрится… В общем, она примеряет на себя одно, другое, третье, потом психует и за меня берется. Вернее, за вещи, которые мне купить хочет. И ты бы видела ее в этот момент, мамочка! Это не рассказать, это действительно видеть надо! Как она эти вещи трогает, как в руки берет, каким у нее при этом сумасшедшим вожделением глаза горят! Такое чувство, что меня в этот момент и рядом–то нет. Да что меня – как будто вообще никого в магазине нет! Только она и эти модные тряпочки, на худую да стройную фигуру пошитые. Мне поначалу даже смешно было. Представляешь, наша довольно внушительных размеров, отрешившаяся вмиг от всего земного тетечка Жанночка - и в окружении маленьких модных тряпочек…И она их глазами вожделеет, и набирает, набирает целую охапку! А потом ведет меня в примерочную и напяливать их заставляет. И опять у меня при этом такое чувство мерзкое, что это и не я вовсе. Что нет меня, не существую в природе. Что это не я их напяливаю на себя, а она… А потом наступает третье действие этого спектакля, мамочка! Самое отвратительное! Она берет меня за руку и выводит из примерочной на обозрение. И опять у нее глаза диким каким–то восторгом горят, и она смотрит на всех будто торжествующе - вот, смотрите, красота какая! А однажды даже взяла и оговорилась. Вывела меня и спрашивает у продавщицы кокетливо: «Ну, и как я выгляжу?» А потом опомнилась и поправилась быстренько: «Ой, то есть мы, мы выглядим…»