Вирсавия

Линдгрен Торгни

Даже Нафан, и Мемфивосфей, и Иоав считают, что следует ему возвратиться сюда. Но царь говорит: я не могу принять в моем доме братоубийцу.

Кто способен уговорить его принять Авессалома?

Иоав.

Я, Вирсавия, не могу ходатайствовать перед царем за Авессалома, он сразу меня разгадает. Он знает, что я постоянно думаю о Соломоне. Он может прочесть это имя на лице моем.

Иногда я думаю: мой любимый сынок Давид. Сама не знаю почему.

Мой сын Соломон грузен и тучен. Он любит сладкое вино и смоквы. Такая пища

дает плодовитость, спокойствие и тук.

Лишь бы Авессалом возвратился в Иерусалим — здесь он сам навлечет на себя погибель. Он преисполнен святости. Но святость его не божественна и не благочестива. Такая святость как огонь пожирающий и уничтожающий.

Так говорил Нафан. Мы оба так говорили. Нафан сказал: да, сказанное тобою об Авессаломе и святости есть чистая правда.

Иоав и войско давно уже не воюют. Непостижим для них этот мир, который их постиг. Не дело для храбрых охранять мирные границы. Они говорят: так, может быть, Авессалом?!

Я предложу кое-что Иоаву. Пусть Иоав говорит с царем.

Иногда я думаю: может ли кто-нибудь прийти после Давида?

Давид подарил Господу город, где можно Ему жить, Иерусалим. Прежде Господь был гоним ветром и бездомен. Слышишь, писец: я и это теперь знаю!

Да, прежде Господь даже не имел пристанища в собственном Его творении, было у Него два образа, каковые Он принимал поочередно.

Порою был Он Богом народа, Всевышним, который являлся в пустыне, и был то огнем, то столпом облачным, то молнией в небесах, и вел народ Свой через опасности и ужасы.

Тогда звали Его Иегова. Некоторые называли Его — Обитель.

Порою же был Он Богом жизни, Богом неба и земли, Творцом мироздания, который одушевил нас духом Своим и пребывает в сердцах человеков.

Тогда звали Его Шалом. Некоторые называли Его — Счастие.

Но Давид побудил Бога воссоединиться с Самим Собою. Он был тем сыном, что побудил Бога прийти в согласие с Самим Собою. И сказал Ему: здесь, в моем городе, можешь Ты оставаться навеки, здесь пребудет милость Твоя от века и до века.

И теперь Бог есть Господь.

Давид же — сын Божий.

Мой домашний бог не что иное, как безделушка. Когда я умащаю его святим елеем, я делаю это для того только, чтобы он не истлел. Ведь я люблю его.

Тот, кто придет после Давида, будет не сыном Божиим, но лишь сыном Давидовым.

Все его сыновья знают, что, дабы угодить царю, надобно спрашивать его: каков есть Господь?

Никто не задает этот вопрос столь часто, как Соломон.

Однажды, когда он был еще маленьким ребенком, он невинно спросил: каков же Господь нынче? И царь очень рассердился.

Царь Давид — раб Господень.

Иоаву должно прибегнуть к хитрости, надобно отыскать слабость, чтобы ею воспользоваться, в точности как Иоав обыкновенно отыскивает самое слабое место в стене вражьего города, слово «вражий» здесь вовсе не

относится к врагу, ведь если царя не перехитрить, он останется непоколебим. Это я теперь знаю.

Я сказала ему, что он должен исчислить свой народ.

Властвующий народом должен его знать. А единственное мыслимое знание о народе — это численность его. Когда людей исчисляют, они утрачивают особенные свои черты и превращаются в народ. Царю нужен его народ, и более ничего.

Соломон спросил меня: сосчитают ли и нас тоже?

Нет, нас считать не будут.

И я объяснила ему: мы принадлежим к дому Давидову. И я тоже принадлежу к дому Давидову, с тех пор как Урия оставил меня. Я рассказала Соломону об Урии, и порою мне кажется, что Урия и есть отец Соломона, только отец далекий и потерянный, дальний пращур. Когда Урия оставил меня и царь Давид взял меня себе, то сначала я принадлежала только ему одному. Но потом была принята в его дом. Принадлежать к дому Давидову значит — быть возвышенным. Дом Давидов — храм Господень, так сказал Нафан. Царский дом — тело с собственным духом, который нам неведом, но порою глаголет нашими устами и нашими делами, так сказал царь. Нельзя одновременно принадлежать к народу и к дому Давидову. Считать нас — значит унизить нас и опозорить.

И Соломон улыбнулся, он все понял.

Советы я даю царю, только когда он их просит. Часто он просит у меня совета, когда уже получил его в подарок. Я стою одесную его.

_

Писец, это я, царь Давид, повелел исчислить народ мой. Господь надоумил меня, чтобы я исчислил мой народ.

Пророк сказал мне: Господь накажет тебя!

Но я отвечал: за что Ему меня наказывать? Он Сам внушил мне мысль исчислить народ, чтобы знать число его!

Иное знание приличествует одному только Богу, сказал он. Иное знание есть Сам Бог. Похищать такое знание — значит отрезать себе толику плоти Божией.

Но я отвечал: мы подобны Богу. И будем всяческими способами искать Его знания. Не что иное, как наше подобие Богу, возвышает нас над всеми другими живыми тварями.

Ты думаешь, Бог исчисляет части в творении Своем?

Да, сказал я. Я думаю, Он — Бог исчисляющий, и Он радуется, видя, как все умножается.

Нет, ответил он. Господь не исчисляет. Он радуется, но не исчисляет.

Лишь глупцы ненавидят знание, сказал я. Нет познаний столь чудесных, чтобы не могли мы их вынести.

Человеку, вкушающему от древа познания, должно умереть, сказал пророк. Все можешь ты исчислить — имущество, и скот, и смоковницы, — но не людей.

Я — это один, упрямо сказал я. Я и Вирсавия — это два. Я, и Вирсавия, и Соломон — это три.

Почему я назвал именно Соломона, мне неведомо.

Да, сказал Нафан. Вот так Велиар сидит в злобе своей и исчисляет нас. Счет — часть его злобы, именно за это Бог вверг его во тьму подземную.