Вирикониум
Шрифт:
Эшлим окончательно смутился и уставился на него.
— Что вы сделаете с нами?
Великий Каир убрал блокнот в карман.
— Присоединюсь к вам! — ответил он и подмигнул. — А вы что подумали?
В любом случае, переубеждать его было бесполезно. Он не слушал никаких доводов Эшлима. По его словам, он был законченным романтиком. Он жаждал действия! К тому же Одсли Кинг была величайшим живописцем своего времени. Возможно, лишь в силу преступной халатности она подверглась такой опасности… Она же настоящий клад! Карлик заставил Эшлима сесть, налил два бокала «бессена» и не успокоился, пока тот не согласился выпить за их будущие приключения.
— Между нами говоря, —
Он залпом осушил бокал.
— Вы представить себе не можете, что там творится. Вечно кто-то кого-то подсиживает, вечно кому-то больше всех надо… Копоть, которая попадает во все, что ты ешь… Ветер не стихает ни на миг. Разрушенные города, полные калек и насекомых, огромных, как лошадь!
Великий Каир вздрогнул.
— Даже дождь был черным. Но вот что я скажу вам, Эшлим: тогда мы жили! Мы грызлись, но знали, что такое сострадание. Королевство под угрозой — и плевать, что королевство дерьмовое!
— А как же ваши стражи порядка? — спросил Эшлим, который мало что понял из этих реминисценций кроме того, что речь шла о самых заурядных дворцовых интригах в каком-то государстве, которое чудом поддерживало собственное существование. — Что, если они нас поймают?
Он выложил свою последнюю карту. От джина его развезло и начало подташнивать, зато теперь стало не так страшно. Эшлим был уверен, что карлик никогда не простит обмана, и подозревал, что его положение не намного упрочилось с тех пор, как он вошел в комнату.
— А если они поймут вас неправильно и доложат вашим нанимателям?
Великий Каир презрительно рассмеялся.
— Никогда не поминайте при мне Братьев! — воскликнул он, тряхнул головой и уставился в пространство. — Я всегда был против того, чтобы переселяться сюда, даже в случае поражения… — он потер рукой глаза. — А теперь поглядите на них.
Карлик снова наполнил бокал Эшлима и осушил свой.
— О, это были времена прозябания, когда каждый живет, как может, и тем, что может урвать. Видели бы вы ребят, с которыми мне приходилось иметь дело! Им ничего не стоило убить корову голыми руками! Вам очень повезло, что эти безмозглые идиоты на лестнице вас просто напугали. В конце концов им положено пугать горожан. Там, где я побывал, эта парочка и недели бы не продержалась.
Еще несколько секунд он с мрачным и довольным видом размышлял над своими словами.
— Ладно, не берите в голову. Наш замысел просто обречен на успех! — он подался вперед и взял Эшлима за руку. — Представьте себе… Трое, закутанные в тряпье, вооруженные до зубов, в масках, поддерживают четвертого… вернее, четвертую. Ноги у нее подкашиваются. Ее лицо — жалкое, узкое, белое, как зернышко миндаля, — обрамлено пышным воротником из волчьего меха. Под кожей проступают сиреневые вены — знаете, как на лепестках у клематиса, с обратной стороны. Ее глаза синеют, как фосфор во мраке… Как призраки, четверо пересекают переулок в самом его конце. Они крадутся в молчании глубокой ночи, тайком пробираются по Всеобщему Пустырю, прячась за могильными камнями, спускаются к каналу… Ждет ли их лодочник, как обещал? Или его подкупили враги? Дом уже так близок… Но стойте! Из тумана, что растекается у кромки воды, появляются преследователи! Теперь им предстоит бой!
Лицо карлика стало мечтательным и взволнованным. Он вскакивал, чтобы изобразить, как идут усталые заговорщики, по очереди представлял то одного, то другого, делал несколько шагов, подражая шаткой походке больной женщины. Его веки были полуопущены,
Это был настоящий арсенал. Палицы, булавы, деревянные дубинки с острыми железными вставками, кинжалы и стилеты в ножнах и без, кастеты с шипами и накладками, ножи с тонкими струнами, прикрепленными к клинкам, шнуры-удавки из шелка и кожи — все это висело на гвоздях, вбитых аккуратными рядами. По большей части экспонаты проржавели и сохранились не лучшим образом, хотя в свое время явно использовались по назначению, причем едва ли не каждый день. На деревянной стойке стояли три стеклянных бутылки, темно-синих, как ночное небо, в которых когда-то содержалась кислота. То, что лежало на дне шкафа и источало запах гнили, оказалось картофелем и кусками душистого мыла, почему-то переложенными осколками стекла. Тут же валялись самодельные устройства, назначение которых определить было несколько сложнее. Карлик вынимал их одно за другим и раскладывал на полу — ножи в одну сторону, гарроты в другую. Потом подозвал Эшлима.
— Ну давайте. Выберите себе что-нибудь, что на вас глядит. Нельзя отправляться на такое дело с пустыми руками.
Эшлим уставился на карлика. Во рту вдруг почему-то пересохло. Коротышка издал неопределенный звук, явно желая приободрить портретиста.
В конце концов Эшлим выбрал самый короткий нож, который смог найти. На середине лезвия красовалась весьма любопытная зазубрина. При виде ножа карлик слегка вздрогнул, но тут же опомнился и решил, что должен рассказать какую-нибудь историю.
— Я заполучил этот нож на острове Фенлен, на севере, — сообщил он. — С тех пор он не раз отведал крови.
Однако это было сказано с такой неубедительной бравадой, что Эшлим был уверен: карлик просто украл нож у Братьев Ячменя несколько лет назад, а теперь рад избавиться от него — на случай, если те узнают «находку».
Как бы то ни было, к оружию надо было привыкнуть, и художник принялся точить им карандаши, время от времени ощупывая зарубку на лезвии. Не похоже, чтобы этому ножу давали ржаветь. Когда Эшлим вышел в ночь и отправился домой со своим приобретением, его терзали самые мрачные догадки. «Интересно, — спрашивал он себя, — во что это выльется?»
Эммет Буффо жил в мансарде старого дома в Альвисе, на полпути к вершине знаменитого холма — а на вершине проводил многие из своих наиболее важных и новаторских наблюдений. Альвис — сам по себе занятное место. Это обдуваемый всеми ветрами выступ, своеобразный полип на теле Высокого Города, перевалившийся в Низкий и обладающий чертами обоих. Его улицы шире, чем в Артистическом квартале, но истоптаны не меньше. Странные старые башни вырастают на лесистом склоне, стиснутом кривой петлей заброшенного канала, по которому когда-то плавали прогулочные ялики. У его подножия теснятся облезлые виллы ныне исчезнувших представителей среднего класса, все в лохмотьях отслоившейся штукатурки, с потрескавшимися ступенями, портиками, готовыми вот-вот рухнуть, благоухающие кошками и канализацией.