Вирикониум
Шрифт:
Вскоре Эшлим начал замечать признаки недавно начатых строительных работ: траншеи, прорытые поперек улиц, наполовину возведенные стены среди зарослей кипрея и травы, которую почему-то именуют «амброзией», низкие кирпичные ограждения по краю котлованов. Тут и там возвышались здания полностью отстроенные, только стены не были выкрашены. Каждое из них напоминало ратушу, а весь комплекс наводил на мысли о том, что в них должен размещаться муниципалитет и прочие подобные учреждения. Но работы, похоже, давно прекратились. Большинство построек так и стояли незаконченными, и древние ветшающие башни презрительно взирали на них, словно на искусственно выведенных уродцев, стесняющихся своего роста.
Эшлиму
Разве он не знал, спрашивали они, что вход в зону запрещен?
— Боюсь, не знал. У меня там клиент.
Вот уже много недель на всех стенах в округе развешаны плакаты, ответили они. Неужели он их не заметил?
— К сожалению, я портретист. Видите ли, мой клиент живет в Низком Городе…
Он не назвал имени Одсли Кинг.
— Я всегда хожу туда по вечерам. Мне нужно заплатить штраф?
Этот наивный вопрос был выслушан без всякого выражения. Внезапно Эшлим понял, что они действительно не знают, что с ним делать. Как ни странно, это только усилило его беспокойство. Они небрежно осмотрели его планшет и мольберт. Внезапно они начали расспрашивать его о Братьях Ячменя. Как часто он видел их в последнее время в Низком Городе? С кем он их видел? Какое мнение у него сложилось?
— Кто не видел Братьев Ячменя? — ответил Эшлим, недоуменно пожив плечами. — Никакого особенного мнения у меня о них не сложилось.
Не совершали ли они каких-то вызывающих поступков, пытаясь напугать его? Эшлим сказал, что затрудняется ответить. Когда он закашлялся и спросил, можно ли ему идти домой, никто ему не ответил. Каждый раз, когда его переводили в следующую комнату, ему казалось, что он продвигается чуть дальше вглубь здания. Внутренняя архитектура этой полой колоды имела любопытное свойство: никакие новые проходы и лестницы не могли заполнить ее. Стоило закрыть глаза, и можно было без особого труда представить, что плывешь в какой-то звонкой пустоте, где странные голоса говорят с тобой на странных старинных языках. Эшлим понятия не имел, кто может тут обитать: под ногами валялись пустые бутылки и тухлые огрызки — и при этом, заглянув на миг в очередную полуоткрытую дверь, можно было увидеть богато обставленную комнату, или мельком увидеть слугу, который вел пса на унизанном драгоценными камнями поводке.
Наконец портретист оказался в помещении, оборудованном медным рупором — в этот рупор надо было говорить. Когда Эшлим сообщил, чем зарабатывает на жизнь, из воронки донеслись какие-то металлические звуки, непонятные, но чрезвычайно взволнованные. Охранники внимательно выслушали их и начали совещаться.
— Спроси, как его зовут, — говорил один из них. После того, как художник повторил свое имя в сотый раз — из них дважды в рупор, — ему сообщили:
— Его милость желает вас видеть.
Великий Каир был человеком очень маленького роста и неопределенного возраста, с толстой шеей, сильно раздавшимся в талии. «Я предпочитаю считать себя воином, — постоянно повторял он, — ветераном войн, о которых мало кому известно».
Он передвигался легкой, агрессивной походкой завзятого забияки, каких немало
Эшлим увидел Великого Каира у окна, где тот стоял, не скрывая нетерпения. Коротышка щеголял в безрукавке с подплечиками, пошитой из великолепной кожи тускло-красного цвета, а забавная поза заставляла заподозрить у него лордоз: [21] он держал сцепленные руки за спиной. По его мнению, так его грудь представала в самом выгодном свете.
— Проходите, господин Эшлим, — произнес он. — Скажите, что вы видите.
К этому времени на улице уже стемнело. Оконные стекла отражали свет ламп и мебель, точно бездонный водоем. Присмотревшись с некоторым усилием, Эшлим смог разглядеть крыши — до некоторых было рукой подать. Он пришел к выводу, что перед ним менее фешенебельный стороны Мюннеда, а рядом находятся Ченаньягуин и госпиталь Куактье. Левее, едва различимый, тянулся район Монруж. Из-за странных траншей и заброшенных зданий он выглядел так, словно там велась подготовка к затяжной ночной войне.
21
Искривление позвоночника, при котором человек как бы прогибается назад, так что его осанка кажется «надменной».
— Если бы они не вмешивались… — Великий Каир особенно ядовито подчеркнул слово «они» и тут же оглянулся через плечо, словно подозревал, что кто-то подслушивает разговор, — эта часть города была бы уже преобразована. Преобразована!
— Я очень слабо разбираюсь в градостроительстве, — осторожно ответил Эшлим, чтобы случайно не оказаться втянутым в ссору между Братьями Ячменя и карликом.
Великий Каир напряженно склонил голову набок.
— Тем не менее, — без всякого выражения отозвался он. Внезапно карлик рывком распахнул окно, впуская теплый воздух с маленького балкона, где ранние розы в причудливых старинных купелях, вьющиеся вокруг кованых металлических прутьев, испускали тяжелый, пошлый запах.
— Идите сюда, и посмотрим, сможете ли вы догадаться, как я это делаю.
И он издал низкий, жалобный вой — «у-лу-лу-лу!» — который эхом разнесся среди крыш, точно крик совы. Ничего не произошло. Великий Каир рассмеялся и попытался поймать взгляд Эшлима.
Художник, смущенный, отвел глаза и сделал вид, что разглядывает балкон.
— Мы все тут птицы невысокого полета, — он ощутил легкое разочарование.
— Смотрите! Смотрите! — радостно воскликнул карлик. — Видите?
Балкон запрудили кошки. Урча и мяукая, они на миг поднимались на задние лапы, чтобы потереться головой об его колени. Карлик подзывал их одну за другой, хихикая и называя по именам:
— Вот Наунаун… Вот Сексер… и Зеро — тот, у которого хвост крючком. А вот мой свирепый Планшет… Безымянный… Имо… Локоток…
Овеянный благоуханием ночи, Великий Каир задумчиво перечислял своих любимцев, словно зачитывая список. Ощущение было жутковатое. Больше дюжины тощих зверьков явилось к нему из темноты. Да, не слабо…