Вираж бытия
Шрифт:
Плюс 80-мм минометы на батальонный уровень. Михаил Григорьевич Дьяконова их уже испытывал на полигонах, проходя весь цикл.
Но сроки… сроки… сроки…
Они горели.
Просто пылали.
Фрунзе хотел, как можно скорее, получить хотя бы один корпус из двух-трех крепких, нормально вооруженных пехотных дивизий и несколько автобронетанковых и авиационных полков усиления. Обстановка политической борьбы накалялась день ото дня. И это Михаил Васильевич отчетливо чувствовал. Хотя для простых обывателей мало что менялось.
Ситуация
В дверь постучали.
– Войдите.
– Не спишь сынок?
– Мам, чего-то случилось?
– Я видела твой взгляд. Может быть нам уехать?
– Куда?
– Куда-нибудь подальше. Я боюсь за детей.
– Ты думаешь, что я не боюсь?
– Вот и придумай что-нибудь.
– Посмотрю, может быть получится отправить их на лечение в Италию. Клаву ты сможем уговорить, чтобы она их сопровождала?
– Смогу. – твердо произнесла мать.
– Хорошо. А теперь позволь мне дальше работать. Время не ждет.
Глава 4
1926 год, июнь 12, Москва
Дзержинский сдержал слово.
Он не только собрал все ЦК в расширенном составе, включая иных партийных лидеров и наблюдателей, но и выступил там с критикой ОГПУ и НКВД, аналогичной той, что учинил Фрунзе для армии. Приводя массу выявленных им перегибов.
Причем эти примеры шли с весьма характерным акцентом. Они были почти полностью связаны с работой Генриха Ягоды и его подчиненных. Он прямо его не обвинял, но дурак и тот мог сделать правильные выводы. Из-за чего Генрих сидел бледный как полотно.
И не только он.
Потому что Феликс поднял через эти примеры одну большую и очень острую проблему. А именно смычку партии с аферистами и откровенными уголовниками. Хотя, конечно, указывал на эту смычку только на низовом и среднем уровне, никак не затрагивая серьезные фигуры. Хотя и мог, и хотел, но Михаил Васильевич его отговорил, дескать, не время.
– И нам, верным коммунистам, – утверждал Феликс Эдмундович, – нужно самым нещадным образом бороться с этим политическим малодушием. Ведь только власть получили и сразу во все тяжкие!
Он, по совету Фрунзе, прямо провоцировал ЦК переложить ответственность с больной головы на здоровую. Ведь рыльце в пушку там было у многих. В этом и сомнений никаких не было, даже если бы у него не было доказательств. Рыба ведь гниет с головы. Но не отвечать же в самом деле этой самой гнилой голове за что там вытворяет хвост?
Поэтому
Зачем это делать?
Так все просто – выбить у них почву из-под ног. Ведь любой политик силен теми людьми, которые идут за ним. И если ты хочешь свалить кого-то большого и влиятельного, то начинать нужно с его людей, выбивая их и вымывая его практическое влияние, реальную власть.
В теории члены ЦК могли и не пойти на такой размен.
Но Михаил Васильевич прекрасно помнил, как лихо они в 30-е закладывали всех подряд ради личных интересов. Не то, что подельников, но и даже близких людей. Все-таки партийные функционеры тех лет – это все еще «селюки», не имевшие серьезного опыта бюрократической работы. Не успели набраться. Не откуда. Вот Фрунзе и убедил Дзержинского зайти с этой карты, уверенный в том, что это принесет им успех.
И вот Дзержинский замолчал.
Наступила тишина.
ЦК, а также пара сотен приглашенных, сидели оглушенные. Молча. Слышно было даже как мухи жужжат.
Сталин, кстати, тоже помалкивал.
Подводка под Ягоду была слишком очевидной. И он, судя по всему, лихорадочно пытался сообразить, чем это вызвано. Особенно его раздражало то, что это совещание пригласили журналистов. В том числе и тех газет, которые он не контролировал. Например, ленинградских. То есть, замять это выступление не получится.
Вон как подался вперед с хищным видом Зиновьев.
Он уже почувствовал свой триумф. Ведь этот выпад был направлен против партийной номенклатуры и ее льгот. То есть, на то, за счет чего держалась власть Сталина в те годы. Да и Троцкий выглядел крайне возбужден. Уж кто-кто, а этот человек будет болтать без умолку. Не заткнешь. Разве что пулей. И дело было даже не во вражде Троцкого со Сталиным, а в общем подходе и взглядах на жизнь. Лев Давыдович был прекрасным разрушителем, то есть, критиком, способным достаточно честно и грамотно раскатать все что угодно. Делать сам, правда, почти ничего не умел. Но разве это требовалось?
Дзержинский завершил свой доклад.
Сложился все листы в папку. Закрыл ее. И поблагодарив за внимание удалился с трибуны, уступив место Фрунзе. Тем более, что вопросов никаких ему не задавали. Судя по нервному виду членов ЦК и прочих лидеров партии, им было не до вопросов. Они без всякого сомнения лихорадочно прикидывали, кого и как они скормят разбушевавшемуся Феликсу, чтобы самим не подставиться. Ну и как бы обрубить концы, ведущие к ним. Чтобы не докопаться. Потому что настрой Дзержинского был мрачен и суров как никогда.