Винг
Шрифт:
— Иудеи… Но очень хорошие лю…
— Не могут быть хорошими люди, отрицающие божественность Христа, поганое племя, распявшее его! Зрю я, клевещешь ты на орденского брата. Дела его суди Господь! Но не грешит католик, сражая иноверцев, еретиков. И не смей помыслить о нечестивой мести, иначе изблюет тебя церковь из лона своего, и проклят будешь вовеки! Кайся, несчастный, проси Царя небесного простить прегрешения твои, забудь преступные намерения, смири гордыню! Всевышний ведает, кого коснуться карающей десницею своей, и тебя он ранив, наказал за связь с проклятыми иноверцами. Кайся, недостойный рыцарь, и скажи, чем еще гневил Бога?
— Меня
— Кто он, твой лекарь? Или опять хог-гоший человек? — ехидно сграссировал священник.
— Христианин, армянин, я думаю…
— Чем думаешь?! Еще один схизматик, еретик — и вновь хорош для тебя?
— Святой отец, я слышал, короля Ричарда избавил от лихорадки лекарь- мусульманин, присланный нечестивым Саладином. Да сам Христос не погнушался принять воду у самарянки…
— Ну-у!.. Куда конь с копытом — туда и рак с клешней! То Иисус, а ты червь смертный, пресмыкающийся во прахе!
— Отец! Я искренне молился, просил Господа наставить меня на путь истинный. Не хочу грешить, благословите меня на добрые дела!
— Хорошее дело?! Нечего себе! Убить католика за иноверцев? Куда уж лучше! Не будет моего благословения на это. Ты считаешь, Бог даровал тебе силу? Так иди, рази врагов Его, иначе, сила сия от лукавого. Не сдержавшие обета воина креста — прокляты! А обидчика своего возлюби, и Господь благословит тебя!
— Тевтонец многажды покушался на меня!
— Неудивительно! Сам виноват в его ненависти, ты породил ее, якшаясь с нечестивыми…
— А мой сквайр? Он-то католик, и он в узилище…
— Небось, такой же добрый католик, как и ты… Церковь не вмешивается в мирские дела. Иди к… Где, ты говорил, он заточен?
— В прецептории тамплиеров. Мой же враг — тевтонский комтур!
— Цвет христианского рыцарства, чьи обеты — пример служения Всевышнему — твои враги? Мерзкие еретики-схизматики, безбожные жиды — твои друзья? Не могу отпустить тебе грехи, пока не раскаешься в них! Ну, готов ты отречься от заблуждений?
— Святой отец! Взываю к милосердию Божьему! Вы же сами упрекали орденских рыцарей в стяжательстве, в насилии, в убийствах!
— Что, "святой отец"? Да разве грехи это в сравнении с ересью или неверием. Хочешь ли ты отречься, спрашиваю?
— Мой друг… Не могу я бросить его!
— Отправляйся в прецепторию, может быть, сумеешь убедить святых братьев, и они освободят его. Но в остальном… Я не отпущу тебе грехи! Умрешь же нераскаянным — и гореть тебе в адском пламени! Изыди с глаз моих, грешник, и помни, жернова Господни мелют медленно, но верно! Не опоздай с покаянием, несчастный… Я буду молить Царя небесного, чтобы он вразумил тебя…
Эдвард вышел на улицу в отчаянии, мрачнее тучи сел, не отвечая на вопросы Шимона, в седло. Саксом владело холодное ожесточение против всех и вся. Никто его не понимал, никто не мог разделить чувств. Идти воевать с язычниками? Как просто! Но он обещал лекарю вернуться… Ох, Тигран, Тигран! Повесил на него такое! Неужели не было иного способа освободить Алана?! В голове гвоздем засела мысль: вызволить гэла, посоветоваться с ним, и, как он скажет, так и поступить.
Весь вечер сакс просидел, насупившись. Ноэми заговорила о чем-то, он не отвечал, и она замолчала, обидевшись,
Глава двадцать седьмая. Прецептория
К утру Эдвард немного остыл и встретил Шимона, пришедшего будить его, не как вчера, почти враждебно, а вполне доброжелательно. За ночь он о многом передумал, и в том, что вины Шимона и Ноэми в его ссоре с попами нет, и что зря он обижает друзей, сам себе все-таки признался.
Он встал с постели и показался Шимону во всей железной наготе. Металлическая стать сакса не оставила иудея равнодушным, заставила пару раз помянуть праотца Авраама и всю кротость царя Давида. Но Ноэми заранее предупредила кузена насчет нового облика юноши, и буря чувств Шимона быстро улеглась. Он и вообще-то не очень любил волноваться по пустякам.
Быстро позавтракав, выехали втроем вдоль берега на юг. Эдвард опасался встречи с орденским патрулем, велел Ноэми при малейшей угрозе скакать к наве и ждать его там, сам решив без боя сдаться храмовникам, чтобы они доставили его с Шимоном в крепость, но обошлось без приключений.
До полудня миновали злополучную поляну, где летом столкнулись с фон Штолльбергом, а еще через час сквозь листву замаячили серые мрачные стены прецептории.
Здешняя цитадель ордена уступала по величине, например, Маргату, тем более Крак-де-Шевалье, но и задачи их разнились. Пограничные Краки служили крепостями военными, могли выдержать длительную осаду, приняв к себе под защиту тысячи окрестных жителей. Прецептория же являлась опорным пунктом, складом, гостиницей и, в немалой мере, тюрьмой ордена. Сюда не доставали руки светской власти, гарнизон из отборных рыцарей и послушников выполнял приказы только своих начальников, и преимуществом крепости, как ни странно, являлось почти полное отсутствие стратегического значения. Взять ее штурмом, а, стоя на горе над морем, была она практически неприступна, можно было только с большими потерями, а выгоды никакой от этой победы не получалось, это же не город, где можно взять добычу. Прецептория нужна была лишь тамплиерам и тевтонцам, чтобы контролировать окрестные дороги и взимать грабительские пошлины с проезжающих.
На полмили вокруг нее деревья были вырублены, не давая возможности скрытого приближения. Четырех лошадей оставили под присмотром Ноэми на укромной полянке подальше от дороги, велев ей ждать и не высовываться, а на двух купленных накануне ледащих одрах Эдвард и Шимон приблизились ко рву зловещего замка.
Их заметили еще на опушке вырубки, на башне протяжно запел рожок. Лучники-часовые взяли друзей на прицел. Потом сверху кто-то осведомился, что надо чужакам.
Эдвард повернул щит, чтобы был виден герб, и прокричал:
— Правосудия! Я, сэр Эдвард Винг, рыцарь короля английского Ричарда, обвиняю тевтонского комтура барона фон Штолльберга, пребывающего у вас, в разбойном нападении, убийствах, похищении и требую меня выслушать. Я достоверно знаю, что мой обидчик в крепости. Впустите меня немедленно!
— Ждите! — донеслось со стены, и все стихло.
В ожидании прошло больше часа. Нетерпеливый Шимон предлагал еще покричать, но на Эдварда с началом операции снизошло прямо-таки ледяное спокойствие, и он сказал: