Виллет
Шрифт:
– Прекратите! – оборвал безжалостный мучитель. – Это всего лишь повод сбежать. Я сижу спиной к печке, и мне не жарко. Разве может быть жарко вам, если я загораживаю вас от огня?
Я не понимала его конституции, поскольку не знала, как устроены саламандры. Сама же была флегматичной островитянкой, и сидеть в печи мне не нравилось, поэтому попросила разрешения хотя бы сходить за стаканом воды – после сладких яблок очень хотелось пить.
– В таком случае я сам принесу.
Месье Поль отправился за водой. Конечно, я не упустила представившейся возможности, ведь дверь за моей спиной была закрыта только на щеколду. До возвращения хищника полуживая жертва все-таки спаслась бегством.
Глава XXXI
Дриада
Приближалась
Как-то в воскресенье, после того как прошла полторы мили до протестантской церкви, я вернулась настолько уставшей, что спряталась в любимом убежище – в первом классе, – села за стол и с радостью склонила голову на руки. До слуха моего доносилось мирное гудение пчел в беседке. Сквозь стеклянную дверь и нежную весеннюю листву было хорошо видно, как мадам Бек гуляет по центральной аллее сада в веселой компании друзей, приглашенных на обед после утренней мессы. Фруктовые деревья осеняли их чистыми и теплыми, как горный снег на рассвете, цветами.
Мое внимание привлекла красивая девушка, которую я уже замечала среди гостей мадам Бек. Поговаривали, что она доводилась месье Эммануэлю крестной дочерью: будто бы когда-то профессора связывали особые отношения с ее матушкой, или тетушкой, или какой-то другой родственницей. Сегодня месье Поль не участвовал в воскресной прогулке, однако прежде мне уже доводилось видеть девушку с ним рядом. Насколько позволяло судить стороннее наблюдение, она относилась к профессору с легкой искренней симпатией – именно так, как и должна подопечная относиться к опекуну: подбегала, брала под руку и весело увлекала за собой. Однажды, когда она поступила таким образом, меня поразило странное чувство, похожее на неприятное подозрение. Тогда я не пожелала ни задуматься, ни проанализировать впечатление. Глядя на мадемуазель Совер и наблюдая, как мелькает среди ветвей ее яркое шелковое платье (она всегда была прекрасно одета, так как, по слухам, обладала огромным богатством), я поддалась очарованию дневной неги, щебета птиц, жужжания пчел, смежила веки и незаметно уснула.
Два часа пролетели тихо и незаметно. Когда я проснулась, солнце уже спряталось за высокими домами, сад и комната погрузились в полумрак, пчелы улетели домой, а цветы начали закрываться. Веселая компания исчезла, и все аллеи опустели.
Открыв глаза, я ощутила себя свежей и отдохнувшей. Мне не было холодно, как следовало ожидать после двухчасового сидения, щека и руки не затекли от жесткой поверхности стола. Впрочем, ничего удивительного: вместо голого дерева под руками сейчас я обнаружила мягкую, аккуратно свернутую шаль, а плечи и спину согревала вторая шаль (обе явно взяли в коридоре, где хранились такие вещи).
Кто это позаботился обо мне? Учительница? Ученица? Никто, кроме мадемуазель Сен-Пьер, не питал ко мне неприязни, но чтобы проявить столь нежное душевное благородство… Кто из обитательниц дома обладал поступью столь легкой, а рукой столь бережной, что во сне я не услышала и не почувствовала, как она ко мне приблизилась?
Джиневра Фэншо? Нет, это блестящее юное создание вовсе не отличалось нежностью, а если бы взялось ухаживать, то, скорее всего, сбросило бы меня со стула. В результате глубокого раздумья я пришла к выводу, что забота – дело рук самой мадам Бек. Скорее всего, директриса вошла в класс, увидела меня спящей и подумала, что могу простудиться. Все ясно: считает меня полезным приспособлением, отвечающим своему назначению, а потому не хочет подвергать напрасному риску. Успокоенная найденным объяснением, я решила прогуляться: свежий, но не холодный вечер манил в сад, – и, открыв стеклянную дверь, вышла в беседку, а оттуда направилась в свою любимую аллею.
В темноте и даже в сумерках вряд ли осмелилась бы на отважный поступок, так как еще не забыла пережитую несколько месяцев назад странную иллюзию призрака (если встреча действительно
«В экономном Виллете жить дешевле, – сказала я себе. – Люди здесь куда благоразумнее, чем в старой доброй Англии: намного меньше беспокоятся о внешности, не стараются пустить пыль в глаза. Никто не стыдится своих экономности и бережливости, если в них есть необходимость. Жилье здесь тоже может быть не очень дорогое. Когда накоплю тысячу франков, сниму квартиру с одной большой комнатой и двумя-тремя маленькими. Большую отведу под класс: поставлю несколько столов, скамеек, черную доску с губкой и мелом, учительский подиум со столом и стулом. Начну с приходящих учениц и постепенно создам собственную школу. Мадам Бек, судя по ее собственным рассказам, начинала почти так же. А сейчас? Прекрасный особняк с садом принадлежит ей и куплен на ее деньги. Она обеспечила себе безбедную старость и создала процветающее заведение, которое со временем передаст детям.
Мужайся, Люси Сноу! Самоотречение, скромность в потребностях и упорный труд приведут к цели. Не пытайся сетовать на то, что цель слишком эгоистична, мелка и скучна. Добивайся независимости, пока не получишь желанный приз, а вместе с ним право поднять голову. Но неужели не будет в жизни ничего другого: ни настоящего дома, ни ценности большей, чем ты сама, способной рождать нежность и преданность? Ничего такого, что позволило бы сбросить груз эгоизма и с радостью принять благородный труд и жизнь ради кого-то? Полагаю, Люси Сноу, сфера твоего существования не достигнет безупречности полнолуния. С тебя достаточно и фазы серпа. Очень хорошо. Множество тебе подобных находятся не в лучшей ситуации. Огромное количество мужчин и еще больше женщин ограничивают свою жизнь условиями отречения и нужды. Так почему же ты должна оказаться среди привилегированного меньшинства? Верь, что даже самую суровую участь освещают лучи надежды и солнца. Верь, что эта жизнь не предел. Не начало и не конец. Верь, трепещи и плачь».
Итак, вопрос решен окончательно. Надо время от времени смело проверять счета собственной судьбы и честно их оплачивать. Напрасно обманывает себя тот, кто пытается выдать желаемое за действительное и заносит в графу «счастье» то, что на самом деле приносит горе. Назови боль болью, а отчаяние отчаянием. Запиши и то и другое ровными буквами, твердым почерком: так полнее заплатишь долги. Попробуй обмануть: напиши «привилегия» там, где должна числиться «боль», и сразу узнаешь, допустит ли могучий кредитор мошенничество и примет ли фальшивую монету. Предложи самому сильному и самому мрачному из всех Божьих ангелов воду вместо желанной крови. Примет ли он чашу? Нет, даже целое светлое море не сойдет за единственную алую каплю. Я оплатила другой счет.
Остановившись перед Мафусаилом – гигантом и патриархом сада, прислонившись лбом к узловатому стволу и поставив ногу на маленький надгробный камень у корней, я вспомнила похороненное здесь чувство, вспомнила доктора Джона, свою горячую преданность, веру в его совершенство, поклонение безгрешной доброте. Что случилось со странной, неравноценной дружбой – наполовину мраморной, наполовину живой, лишь с одной стороны искренней, а с другой, скорее всего, ироничной?
Умерло ли это чувство? Не знаю. Но было похоронено. Иногда могила казалась преждевременной, словно сквозь щели гроба пробивались живые золотистые волосы.