Виллет
Шрифт:
– Поступайте, как считаете нужным.
Она сочла нужным поступить привычным образом. Утренний кофе она не любила: школьный вариант казался ей недостаточно крепким и сладким, – зато, как любая здоровая девушка, обожала свежие булочки – действительно очень хорошие, – которые в определенном количестве подавались каждой из нас. Мне этого количества хватало с избытком, а потому я неизменно отдавала половину мисс Фэншо, хотя находились и другие желающие. Взамен она иногда уступала мне свою порцию кофе. Этим утром я с благодарностью приняла напиток, так как голода не ощущала, зато страдала от жажды. Сама не знаю, почему отдавала еду именно Джиневре, а не какой-нибудь другой девушке, почему, когда приходилось вдвоем пить из одного сосуда – иногда так случалось: например, во время долгих прогулок за город, когда мы останавливались на ферме, – всегда устраивала так, чтобы
После завтрака я обычно уходила в первый класс, где в полном одиночестве можно было почитать или обдумать планы на день (чаще второе), пока ровно в девять звонок не распахивал все двери, чтобы впустить толпу приходящих учениц и объявить о начале работы, без перерыва продолжавшейся до пяти часов вечера.
В то утро в дверь класса постучали.
– Pardon, Mademoiselle [192] , – произнесла, осторожно войдя, одна из пансионерок, взяла со своей парты нужную книгу или тетрадь и на цыпочках удалилась, пробормотав по пути: – Que mademoiselle est appliquee! [193]
192
Простите, мадемуазель (фр.).
193
Как мадемуазель прилежна! (фр.)
Прилежна, ничего не скажешь! Учебники лежали передо мной, но я ничего не делала и делать не собиралась. Вот так мир приписывает нам несуществующие достоинства. Сама мадам Бек считала меня настоящим bas-bleu [194] и часто всерьез уговаривала не заниматься слишком много, чтобы «вся кровь не ушла в голову». Действительно, на рю Фоссет бытовало общее мнение, что мисс Люси очень образованна. Исключение составлял один лишь месье Эммануэль. Каким-то неведомым способом он сумел получить довольно точное представление о моей реальной квалификации и использовал любую возможность, чтобы шепнуть на ухо злорадную оценку ее скудости. Сама же я на этот счет никогда не беспокоилась. Очень любила размышлять; получала огромное удовольствие от чтения, хотя и предпочитала книги, в стиле и настроении которых чувствовалась индивидуальность автора, и неизбежно скучала над заумными, но безликими произведениями. Я всегда понимала, что Господь ограничил силу и действенность моего ума, а потому испытывала благодарность за ниспосланный дар, не мечтая ни о более щедрых воздаяниях, ни о высшей культуре.
194
Синий чулок (фр.).
Едва ушла вежливая ученица, как без стука и церемоний вторглась самозванка. Даже не видя ее, не составляло труда понять, с кем предстоит побеседовать. К этому времени моя природная сдержанность уже успела благотворно повлиять на поведение окружающих: теперь я редко страдала от грубого или навязчивого обращения, – а поначалу не раз случалось, что непонятливая немка хлопала по плечу и предлагала пробежать наперегонки или энергичная жительница Лабаскура хватала за руку и тащила на площадку. Прежде едва ли не каждый час звучали предложения прокатиться на «Pas de Geant» [195] или принять участие в буйной игре в прятки под названием «Un, deux, trois» [196] . Однако некоторое время назад эти маленькие знаки внимания кончились сами собой, мне даже не пришлось прикладывать усилий. Теперь можно было не опасаться внезапных нападений, если не считать одной-единственной ученицы, а поскольку она тоже пересекла пролив, я терпела. Джиневра Фэншо не стеснялась поймать меня в холле и закружить в принудительном вальсе, искренне наслаждаясь доставленным внезапным порывом моральными и физическими неудобствами. Именно Джиневра Фэншо сейчас прервала мой «ученый досуг», явившись с толстым нотным сборником под мышкой.
195
Гигантские шаги (фр.).
196
«Раз,
– Отправляйтесь заниматься! – сразу распорядилась я. – Ваше место в маленькой гостиной!
– Только после того, как поговорю с вами, cher amie [197] .Знаю, где провели каникулы, каким образом отдали дань элегантности и светским развлечениям. Недавно видела вас на концерте, прекрасно одетой, не хуже остальных. Кто ваша портниха?
– Ах-ах-ах! Какое чудесное начало! Моя портниха! Что за ерунда! Право, Джиневра, займитесь делом. Вовсе не хочу с вами болтать.
197
Милая подруга (фр.).
– Когда этого хочу я, мой ange farouche [198] , что значит ваше скромное нежелание? Dieu merci [199] , мы-то знаем, как обращаться с нашей одаренной соотечественницей – ученой ourse Britannique [200] . Итак, мадам, вы знакомы с Исидором?
– С доктором Бреттоном, вы хотите сказать?
– О, тише! – Джиневра театрально заткнула уши. – Не то грубыми англицизмами повредите мои нежные барабанные перепонки. Ну и как поживает наш дорогой Джон? Расскажите о нем. Должно быть, бедняга в печали. Как он отозвался о моем поведении? Наверное, сказал, что я была жестока?
198
Суровый ангел (фр.).
199
Слава богу! (фр.).
200
Британской медведицей (фр.).
– Думаете, я вас заметила?
– Вечер прошел восхитительно. О, божественный Амаль! До чего приятно было наблюдать, как другой дуется и умирает вдалеке! А пожилая леди, моя будущая свекровь… Боюсь, правда, что мы с леди Сарой слишком откровенно и насмешливо ее рассматривали.
– Леди Сара не насмехалась, а что касается вашего собственного поведения, не беспокойтесь: миссис Бреттон не обольщается на ваш счет и, думаю, уж презрение переживет.
– Надеюсь: пожилые леди очень выносливы, но бедный ее сын! Как отреагировал он? Мне показалось, что расстроился.
– Сказал, что вы ведете себя, словно уже стали мадам де Амаль.
– Правда? – восторженно воскликнула мисс Фэншо. – Он это заметил? Как мило! Я так и думала: теперь сойдет с ума от ревности.
– Джиневра, вы действительно хотите, чтобы доктор от вас отказался?
– Вам прекрасно известно, что это невозможно. Так он бесился?
– Еще как! Сходил с ума, как мартовский заяц.
– Ну и как же вам удалось довезти его домой?
– О, не спрашивайте! Неужели вам не жалко его бедную матушку? Только представьте, как нам пришлось держать доктора с двух сторон, когда он рвал и метал! Мы едва не лишились рассудка, а кучер даже сбился с пути, и мы заблудились.
– Да вы смеетесь надо мной, Люси Сноу!
– Уверяю, что все так и было. Больше того: доктор Бреттон не усидел в экипаже, вылез и поехал на козлах.
– А потом?
– Потом… То, что произошло дома, и вовсе не поддается описанию.
– И все же попытайтесь. До чего занятно!
– Занятно, мисс Фэншо? – повторила я сурово. – Но ведь вам известна поговорка: «Что одному веселье, то другому смерть».
– Продолжайте, милая Тимон.
– Честно говоря, не могу – до тех пор, пока не убедите меня, что у вас есть сердце.
– Конечно же, есть! Вы даже не представляете, какое огромное!
– Хорошо! В таком случае сможете поверить, что прежде всего доктор Бреттон отказался от ужина: приготовленные для него закуски остались нетронутыми, – затем… Впрочем, ни к чему описывать душераздирающие подробности – достаточно сказать, что никогда, даже в самые буйные моменты детства, матушке не приходилось так заботливо его оберегать, как в эту ночь.
– Он был беспокоен?
– В том-то и дело: метался по кровати, постоянно сбрасывал с себя одеяло, – и ей приходилось сидеть рядом и каждую минуту его укрывать.