Виллет

Бронте Шарлотта

Всесильный властитель! Твою стойкость поддерживает армия страдальцев, твои успехи вершит избранный отряд достойных воинов. Неоспоримое божество, сущность твоя нетленна!

Небесный ангел вспомнил обо мне этим вечером, увидел, что плачу, и успокоил, проговорив нежно: «Усни, я позолочу твой сон!»

Ангел исполнил обещание и не оставил меня ночью, однако на рассвете его сменило благоразумие. Я проснулась словно от толчка. В окна хлестал дождь, злобно завывал ветер. В центре спальни на круглой черной подставке догорал ночник. Занялся день. До чего же мне жаль тех, кого умственная боль оглушает, а не волнует! В то утро мучительное пробуждение вытащило меня из постели подобно мощной руке великана. Как быстро я оделась в холоде дождливого рассвета! С каким наслаждением

выпила ледяной воды из графина! Она всегда служила лучшим лекарством, к которому, словно пьяница, я обращалась в минуты горя.

Вскоре звонок объявил общий подъем. Уже одетая, я спустилась в столовую, где топилась печка и было тепло. Остальные комнаты не отапливались, хотя, несмотря на начало ноября, северные ветры принесли в Европу зимнюю стужу. Помню, поначалу черные чугунные печки мне не нравились, однако со временем я научилась ценить их тепло и полюбила ничуть не меньше, чем дома, в Англии, камины.

Устроившись перед милостивой утешительницей, я вскоре погрузилась в глубокий спор с собой относительно жизни и ее шансов, судьбы и ее решений. Сознание, более сильное и спокойное, чем вчера вечером, выдвинуло ряд необходимых правил. Правила эти под страхом смерти запрещали любое малодушное обращение к былому счастью, требовали терпеливого преодоления нынешних испытаний и надежды на веру – созерцания облака и колонны, которые подчиняют, направляя, и вселяют благоговейный ужас, просвещая, – приказывали подавлять стремление к обожанию и поклонению, держать под контролем мечты о далекой Земле обетованной, чьи реки, возможно, существуют лишь в предсмертных мечтах, чьи тучные пастбища видны только с одинокой вершины погребальной горы Нево [188] .

188

Нево – гора, на которой, по библейскому сказанию, умер Моисей. Перед смертью Бог показал ему с вершины Нево землю обетованную. – Примеч. ред.

Постепенно в душе родилось сложное чувство: боль переродилась в силу, успокоила судорожное биение сердца и позволила приступить к обычной работе. Я подняла голову.

Устроившись возле печки и выглянув в холл через окно, которое находилось в той же стене, я увидела не только феску с кисточкой, но и лоб, и внимательные глаза, пристальный взгляд которых пересекся с моим уже в следующее мгновение: за мной наблюдали. До этого момента я не подозревала, что щеки влажны от слез, а сейчас явственно ощутила предательскую улику.

В странном доме мадам Бек не существовало уголков, защищенных от вторжения извне. Без свидетелей нельзя было пролить ни единой слезы, сосредоточиться ни на одной мысли: тут же рядом возникала шпионка, которая все замечала и обо всем докладывала мадам, но откуда взялся, да еще в столь необычный час, посторонний шпион-мужчина? Какое право он имел вмешиваться в мои дела? Ни один другой профессор не осмелился бы пересечь холл до звонка на урок, однако месье Эммануэль не обращал внимания ни на часы, ни на общепринятые правила: в библиотеке первого класса хранилась необходимая ему книга, и этого оказалось достаточно для вторжения. По пути за книгой он прошел мимо столовой, как всегда, замечая все вокруг, – вот так и увидел меня через маленькое окно, открыл дверь и явился собственной персоной.

– Mademoiselle, vous etes triste [189] .

– Monsieur, j’en ai bien le droit [190] .

– Vous etes malade de coeur et d’humeur [191] , не только печальны, но и сердиты. Вижу на щеках две слезинки. Знаю, что они горячи, как две искры, и солоны, как два морских кристалла. Сейчас, слушая мои слова, вы смотрите странно. Хотите, скажу, какой образ вы мне внушаете?

– Месье, скоро позовут на молитву, так что времени на разговоры совсем мало. Простите…

189

Мадемуазель,

вы печальны (фр.).

190

Месье, имею право (фр.).

191

Вы больны сердцем и душой (фр.).

– Что ж, я готов. Нрав мой настолько кроток, что ни отказ, ни даже оскорбление не способны его возмутить. Вы сейчас как дикое молодое животное, только что пойманное, неприрученное: со страхом смотрите на вошедшего в клетку дрессировщика.

Непростительное замечание – безрассудное и бестактное по отношению к ученице и недопустимое по отношению к учительнице. Месье Поль стремился спровоцировать гневный ответ: мне уже приходилось видеть, как он раздражал эмоциональные натуры, вызывая взрыв чувств, – но во мне злоба не нашла удовлетворения, и я сидела молча.

– Похоже, вы готовы с радостью проглотить сладкую отраву, а полезную горькую настойку с отвращением отвергнуть.

– Никогда не пила горькие настойки и не считаю их полезными, а что касается сладкого – будь то отрава или что-то съедобное, – по крайней мере невозможно отрицать одного чудесного свойства – сладости. Лучше умереть быстрой приятной смертью, чем влачить долгую безрадостную жизнь.

– И все же, если бы я мог распоряжаться, то вы ежедневно получали бы свою горькую порцию, а что касается возлюбленной сладости, то разбил бы чашку, ее содержащую.

Я стремительно отвернулась: и оттого, что присутствие месье Поля вызывало досаду, и чтобы избежать вопросов: в нынешнем состоянии необходимое для ответов усилие могло разрушить самообладание.

– Ну же, – произнес месье Поль мягче, – скажите правду: печалитесь из-за разлуки с друзьями, правда?

Вкрадчивая учтивость показалась не более приемлемой, чем инквизиторское любопытство. Я молчала. Профессор вошел в комнату, сел на скамью в двух ярдах от меня и принялся долго, упорно, терпеливо вызывать на откровение. Попытка провалилась естественным образом, так как я просто не могла говорить, а когда сумела, попросила оставить меня в покое, хотя голос даже при этих словах дрогнул, голова упала на сложенные на столе руки, и я горько, хотя и беззвучно, расплакалась. Месье Поль посидел еще немного. Я не подняла головы и не произнесла ни слова до тех пор, пока звук закрывшейся двери и удаляющиеся шаги не сообщили об уходе незваного наблюдателя. Слезы принесли облегчение.

До завтрака я успела умыться и, надеюсь, к трапезе вышла такой же спокойной, как и все остальные, хотя и не столь веселой, как жизнерадостная молодая леди, которая заняла место напротив, устремила на меня ликующий взгляд маленьких острых глазок и доброжелательно протянула через стол белую руку для пожатия. Путешествие, флирт и развлечения пошли мисс Фэншо на пользу: она стала пухленькой, а щеки округлились подобно яблокам. В последний раз я видела ее в элегантном вечернем наряде, однако сейчас, в школьном платье, которое представляло собой подобие кимоно из темно-синей ткани в тонкую, малозаметную черную клетку, она выглядела не менее очаровательной. Думаю даже, что унылое одеяние подчеркнуло ее прелесть, выгодно контрастируя с прекрасным цветом кожи, свежестью румянца, золотом локонов.

– Рада, что вы вернулись, Тимон, – заявила Джиневра. Это было одно из дюжины имен, которые она для меня придумала. – Даже не представляете, как часто я вспоминала вас в этой ужасной дыре.

– Неужели? В таком случае наверняка уже приготовили для меня какую-нибудь работу: например, заштопать чулки или что-нибудь в этом роде.

Я никогда не верила в искренность мисс Фэншо.

– Как всегда, ворчлива и груба! – заметила она. – Ничего другого я и не ожидала: если бы не ужалили, то не были бы собой. И все же, бабуля, надеюсь, что, как и прежде, вы любите кофе и терпеть не можете булочки. Готовы меняться?