Виллет
Шрифт:
– Et vous, Mademoiselle? Vous etes proprette et douillette, et affreusement insensible, pas-dessus le marche [327] .
– Но, месье, ведь необходимо где-то жить. Скажите, где живете вы и какой штат слуг держите?
Выпятив нижнюю губу с выражением крайнего презрения, он заявил:
– Je vis dans un trou! [328] В пещере, куда вы не сунете свой нежный английский нос. Однажды, постыдно испугавшись сказать правду, я упомянул в коллеже о своем кабинете. Так знайте же, что все мое жилище состоит из этого
327
А вы, мадемуазель? Вы – чистенькая неженка, к тому же ужасно бесчувственная (фр.).
328
Живу в норе! (фр.)
– Нет, месье, это слишком просто: не может такого быть.
– Je fais mon lit et mon menage [329] . Обедаю в ресторане, ужинаю где придется. Провожу дни в трудах, но без любви, в одиночестве коротаю долгие ночи, как дикий бородатый монах. Никто из живущих на этом свете меня не любит, кроме нескольких старых сердец – таких же изможденных, как мое, – и кучки несчастных страдальцев, бедных материально и духовно. Земной мир их отвергает, но неоспоримая воля и закон обещают царство небесное.
329
Сам заправляю постель и занимаюсь хозяйством (фр.).
– Ах, месье, я знаю!
– Что знаете? Верю, что многое, но только не обо мне, Люси!
– Знаю, что вы имеете красивый старинный дом на красивой старинной площади. Так почему же не живете там?
– Вот как! – удивленно пробормотал профессор.
– Мне там очень понравилось, месье. От серых каменных плит к двери поднимаются ступени, а за домом возвышаются деревья – настоящие деревья, а не какие-нибудь кусты: старинные, темные, раскидистые. В часовне-будуаре вы могли бы устроить кабинет: там так спокойно и торжественно!
Он слегка засмущался, покраснел и улыбнулся.
– Откуда вам все это известно? Кто рассказал?
– Никто, но, может быть, приснилось? Как выдумаете?
– Разве мне дано проникнуть в сновидения? Еще меньше, чем угадать мысли женщины.
– Если приснилось, то я видела не только дом, но и его обитателей: священника – старого, согбенного и седого; служанку – тоже старую и живописную; очень странную леди. Голова ее едва достигала моего локтя, а роскошь одеяния не уступала королевской. На ней было лазурное платье и шаль стоимостью не меньше тысячи франков, а таких роскошных драгоценностей мне еще ни разу не доводилось видеть. Только вот фигура ее выглядела так, словно была сломана и согнута пополам. Казалось, удивительная дама пережила обычные человеческие годы и достигла возраста болезней и печалей. Она стала угрюмой, почти злобной. И все же кто-то заботился о ней в немощи и прощал прегрешения в надежде, что и его прегрешения получат прощение. Эти трое живут вместе: госпожа, святой отец и служанка – все старые, все слабые, все собранные под одним добрым крылом.
Месье Поль закрыл
– Вижу, вам удалось проникнуть в мои секреты. Но каким образом?
Я поведала о поручении, с которым была послана в Старый город, о задержавшей меня грозе, о суровости леди и доброте священника.
– Пока я сидела, пережидая разгул стихии, отец Силас помогал скоротать время своей историей.
– Историей? Но какой? Отец Силас не отличается разговорчивостью.
– Месье желает, чтобы я повторила то, что услышала?
– Да, и с самого начала. Хотелось бы услышать, как мисс Люси владеет французским языком. Готов простить обилие варваризмов и даже щедрую порцию островного акцента.
– Месье не одобрит амбициозных масштабов истории и зрелища застрявшего в середине пути рассказчика. Но я объявлю название: «Ученик святого отца».
– Вот как! – воскликнул месье Поль, густо покраснев. – Добрый священник не смог найти темы хуже. Это его слабое место. Так что же насчет ученика?
– О, многое.
– Потрудитесь изложить: горю желанием услышать.
– Речь шла о юности и возмужании ученика, о скупости его, неблагодарности, жестокости и непостоянстве. Такой вот ученик, месье: неблагодарный, злопамятный, лишенный благородства!
– Et puis? [330] – спросил месье, доставая сигару.
– А потом, – продолжила я, – ему пришлось пережить несчастье, не вызывая жалости, вынести испытание, не вызывая восхищения, претерпеть страдания, не вызывая сочувствия, а в итоге совершить недостойную христианина месть, обрушив на голову обидчика горящие угли.
330
А потом? (фр.)
– Вы не все рассказали, – заметил профессор.
– Думаю, почти все – во всяком случае, перечислила названия глав в повествовании отца Силаса.
– Забыли еще одну главу: неспособность ученика к любви, его холодное, жестокое, монашеское сердце.
– Да, вы правы, теперь вспоминаю. Отец Силас упомянул, что его призвание сродни высшему долгу, а жизнь связана и определена.
– Но какими узами или обязательствами?
– Прошлыми узами и нынешними благодеяниями.
– Значит, вам известно все?
– Я изложила то, что услышала.
Несколько минут прошло в задумчивом молчании.
– А теперь, мадемуазель Люси, посмотрите на меня и с той правдивостью, которую никогда не нарушите сознательно, ответьте на вопрос. Поднимите же глаза: не сомневайтесь, не бойтесь довериться. Я достоин доверия.
Я выполнила просьбу.
– Теперь, зная мое прошлое, мои обязательства, а также давно имея представление о моих недостатках, готовы ли вы продолжить нашу дружбу?
– Если у месье есть такое желание, я буду только рада видеть в нем друга.
– Я говорю о близкой дружбе – искренней и глубокой, родственной во всем, кроме крови. Станет ли мисс Люси сестрой очень бедного, связанного, обремененного обязательствами человека?
Я с трудом подобрала слова, но, кажется, все-таки ответила. Он взял меня за руку, и сразу стало тепло и спокойно. Дружба месье Поля не была сомнительным, неустойчивым благом, холодной далекой надеждой – чувством настолько хрупким, что его можно разрушить прикосновением пальца. Это была надежная поддержка, как за каменной спиной.