Видит Бог

Хеллер Джозеф

Тут она, пожалуй, попала в точку, однако я не позволяю отвлечь себя от основной нашей темы.

— Склонись перед Адонией, — наставляю я ее, — приветствуй его и служи ему.

— Я скорее полы пойду мыть.

— Он будет царем, когда я умру.

— Тогда уж лучше живи во веки веков.

Я хихикаю.

Когда же меня наконец вынуждают принять решение, все происходит так быстро, что я ничего не успеваю обдумать.

14

Книга Царств

— Ну вот все и кончилось, верно? — говорю я Ависаге Сунамитянке, которая молча слушает меня с серьезным, сдержанным, замкнутым лицом. От нее исходит аромат жасмина

и мыла; пальцы ее приятно отзываются кориандром. Она омывает меня на ночь, нежными движениями расчесывает мои белые волосы, прочищает уголки моих глаз водным раствором глицерина, которым пропитаны теплые катышки белой ваты. Страстная потребность служить мне так и осталась в ней незамутненной и проникающей все ее существо. Поэтому, заново омывшись, умастившись и надушившись, она на несколько мгновений застывает передо мной нагая, чтобы мы могли окинуть друг друга любовными взглядами, прежде чем она свернется рядом со мною в клубочек и положит голову мне на грудь. Звучит неплохо, верно? Но я не согреюсь. И не познаю ее в супружестве. Меня в который раз охватывает желание обладать Вирсавией, которая по-прежнему отказывает мне.

— После всего, что я для тебя сделал?

— У меня забот полон рот.

Вирсавия у нас теперь царица-мать, сидящая по правую руку от сына, и когда она отказывает мне, то выдвигает в качестве дополнительного оправдания довод, что это-де ей теперь не к лицу. Соломон победил, Адония проиграл. Неопределенность и нерешительность не пропитывают более воздуха столицы. Соломон восседает на престоле вместо меня, Адония же пообещал вести себя, как хороший мальчик — после того как ему пришлось укрыться в святилище и ухватиться за роги жертвенника, чтобы его не умертвили мечом. Будет вести себя честно, так не умертвят, послал сказать ему Соломон — сам, ни у кого не спросясь, чем сильно меня удивил. Народ же, прослышав, что гражданская война отменяется, снова высыпал на улицы и радовался, крича на сей раз: «Да здравствует царь! Боже, храни царя Соломона!» В общем-то, это меня не очень расстроило, хотя слова звучат для меня странновато, и, наверное, я к ним никогда не привыкну. Почему все так повернулось, остается своего рода загадкой, даже для меня. Я, впрочем, сознаю, что разумные соображения особой роли тут не играли. Дело вовсе не в том, что я отдал предпочтение одному сыну перед другим, бессмысленному скопидому перед бессмысленным же поверхностным повесой, человеку с манерами танцмейстера перед человеком с нравственным чувством шлюхи. Сказать по правде, меня воротит от обоих. Сказать по правде, я сделал это в приступе раздражения, ну и еще во имя любви. Я выбрал Вирсавию, потому что когда-то, на несколько лет моей жизни, она сделала меня счастливым, чего никому, кроме Авигеи, не удавалось.

Мне неприятно было видеть ее такой напуганной.

И кроме того, она в первый раз за всю свою жизнь пришла ко мне, чтобы сказать правду, — пусть и науськанная Нафаном, ужаснувшимся, когда он уяснил наконец, какого именно рода переломным моментом обернется устроенный Адонией пир.

Все приглашенные Адонией явились на этот пир, и Адония заколол во множестве овец и волов и тельцов у камня Зохелет, что у источника Рогель. Под навесом из белой с золотом ткани были расставлены и покрыты скатертями багряными и голубыми длинные деревянные столы. Мероприятие оказалось не лишенным изысканности, чего, однако, никак нельзя было вывести из горестного выражения, с которым Вирсавия рассказывала мне о нем. Адония советовался с Иоавом, сыном Саруиным, и с Авиафаром священником, оба они поддерживали его с самого начала и теперь тоже помогали ему. А вот Садок, тот мой священник, что помоложе, и пророк Нафан, и Ванея, сын Иодаев, не были на стороне Адонии, ну, их и не пригласили, как не пригласили ни одного из сильных мужей, все еще стоявших за меня, поскольку и те тоже Адонию не поддержали. Все это начинало смахивать на противостояние старой и новой

гвардии, в котором Нафана сбросили со счетов за то, что он не додумался вовремя примазаться к нужной стороне. Кроме того, Адония пригласил на пир всех братьев своих, сыновей царя. А Соломона, брата своего, не пригласил, каковое намеренное, полное зловещего смысла упущение у многих вызвало самые дурные предчувствия. И потому Нафан посоветовал Вирсавии спасать жизнь ее и жизнь сына ее Соломона и направил ее ко мне, велев ей наклоняться и кланяться мне и ознакомить меня с подробностями происходящего.

Он даже отрепетировал с Вирсавией ее речь:

— Не клялся ли ты, господин мой царь, рабе твоей, говоря: «Сын твой Соломон будет царем после меня и он сядет на престоле моем»?

На что я ответил ей, говоря:

— Не приставай ты ко мне с этой глупостью заново. Ничего я тебе не клялся, никогда.

— Ну, а обещал ли ты, — вскинулась она, давая волю тревоге и гневу, — что сын твой Адония будет царствовать вместо тебя, пока ты еще жив?

— И этого никогда не обещал. Да чего ты дрожишь? Чем так расстроена?

— Значит, Адонии не обещал? — усмехнулась она, и видно было, сколько сил ей приходится тратить, чтобы справляться с волнением и сохранять на лице презрительное выражение преувеличенного удивления. — Почему же тогда Адония воцарился?

— Это еще что за новости? — воскликнул я, уже и сам испугавшись.

— Так ты не слышал? — насмешливо вопросила она.

— Что Адония воцарился?

— Что Адония, сын Аггифин, сделался сегодня царем в Иерусалиме?

— Что за хреновина? Это правда?

— Так господин наш Давид не знает о том? Спроси у Нафана, пророка твоего, он ожидает за дверью. И если не веришь мне, пошли Ванею, пусть он все выяснит.

Заслуживающий всяческого доверия Ванея покивал. До него тоже дошли подобные слухи.

— Он заколол множество волов, тельцов и овец, — торопливо продолжала Вирсавия, жена моя, и меня растрогал ее перепуганный вид, — и пригласил всех сыновей царских и священника Авиафара, и военачальника Иоава. За себя я не в обиде — он ни одной женщины не позвал. Но он не позвал и Соломона, раба твоего, это единственный царский сын, которого нет там. И священника Садока не позвал тоже. И Нафана, пророка, и Ванею, раба твоего.

То, что она рассказывала, начинало складываться в довольно неприятную картину.

— Но ты, господин мой, — царь, и глаза всех израильтян устремлены на тебя, чтобы ты объявил им, кто сядет на престоле господина моего царя после него. Иначе, боюсь, когда господин мой царь почиет с отцами своими, падет обвинение на меня и на сына моего Соломона за то, что мы оставались с тобой.

— Не может этого быть, — в замешательстве воскликнул я.

— Спроси у Нафана. Пошли туда Ванею.

— Ступай. Давай сюда Нафана. Но чтобы никаких притчей, мать твою! — рявкнул я, приветствуя появление моего пугливого пророка.

Нафан был мрачен и — для него — почти лаконичен, ибо сразу перешел к сути дела.

— Господин мой царь! — начал он, — сказал ли ты, что Адония будет царствовать после тебя и сядет на престоле твоем, не сталось ли это по воле господина моего царя, и для чего тогда ты не открыл того рабу твоему, или священнику Садоку, или хотя бы Ванее и сильным мужам, которые еще стоят за тебя, чтобы мы знали, кому нам теперь служить?

— Да разумеется нет! — с упреком воскликнул я. — Какого дьявола ты решил, будто я это сделал?

— Потому что он ныне сошел и заколол множество волов, тельцов и овец, и пригласил всех сыновей царских и военачальников и священника Авиафара, А меня, раба твоего, и священника Садока, и Ванею, сына Иодаева, и Соломона, раба твоего, не пригласил. Разве это ни о чем не свидетельствует? Спроси Ванею. Вызови призрака. Неужели тебе, чтобы понять, что происходит, непременно нужен пророк? Ибо они там празднуют. Они едят и пьют у него и говорят: «Боже, царя храни!»

— И что в этом дурного?