Виа Долороза
Шрифт:
– Опять нас всё обманывают! – возмущенно говорила бабулька-божий одуванчик, – Всё хотят Бельцина грязью измарать… Я-то и раньше эту "Правду" не читала, а теперь и подавно не буду… В магазинах ничего нет, сегодня, вон, насилу молоко нашла, три магазина обошла и полтора часа ещё в очереди выстояла, а они вместо того, чтобы порядок в торговле наводить, на Бельцина набросились! Бесстыжие! А я вон своему деду второй день не могу папирос купить, слуги народные…
– Стыдно! – говорил следом с экрана худощавый мужчина, по виду сотрудник какого-то НИИ. – Стыдно, что у нас появляются такие вот статьи… После этой статейки
"Вот народ!" – вспоминая, думал Михайлов с болью. – "Гласность им дали, глаза как слепому котёнку открыли, – тыкают носом: на смотри, кого выбираешь, за кого голосуешь! Ан нет! Всё равно не верят! Не верят! Неужели все мыслишки уже только о том, чтобы набить свой желудок? Хорошо, что хоть телевидение пока ещё под контролем… Надо будет ещё раз эту плёнку с Бельциным прокрутить, по всем каналам, может тогда до них дойдет… Не зря же говорят, что до русского мужика с третьего раза доходит…"
Он с сожалением посмотрел на выступающего на трибуне Линаева.
"А ведь прав был тогда Григорий! Не надо было в "Правде" печатать! Надо было где-нибудь в "Аргументах"… Или в той же "Комсомолке"… Ну, да ладно, – что сделано, то сделано… Ещё ничего не потеряно – это главное!"
Михайлов взглянул на Бельцина, который сидел неподалеку в первом ряду, перед сценой, опустив голову, о чём-то задумавшись…
"Спокоен, сволочь!" – подумал Михайлов со клокочущей внутри злостью. – "Уверен в собственной неуязвимости! Подожди, подожди, – сейчас мы покажем тебе кузькину мать!"
В это время Линаев закончил свою речь и вернулся на место…
Михайлов, дождался, когда он сядет и спокойным голосом сказал:
– Спасибо, Григорий Кузьмич! А теперь предлагаю заслушать товарища Бельцина по итогам его поездки в Соединенные Штаты… А то в последнее время появились всякие кривотолки по поводу его там пребывании… Я думаю мы должны тут разобраться… Просим Владимир Николаевич, – и Михайлов сделал широкий жест рукой, приглашая Бельцина на трибуну.
Но на самом деде в душе он злорадствовал, – знал, что будет дальше… Для начала Бельцин должен будет оправдываться… Или быть может даже обвинять газеты и телевидение в тенденциозности и клевете. Ничего… Пускай! Что бы он там теперь не говорил, как бы не изворачивался – уже не суть как важно… Потому, что потом! Потом Политбюро должно будет обрушится на Бельцина всей своей мощью и начнет размазывать его по стенке, клеймя позором и приводя все новые и новые факты, которые удалось собрать КГБ и комитету партийного контроля по этой его поездке. Спектакль был уже отрежиссирован, – роли розданы, отрепетированы… Кульминацией должен стать момент предложения исключения Бельцина из партии, которое должно быть единодушно поддержано… И все это сейчас транслировалось по всем каналам телевидения…
Бельцин грузно поднялся со своего места и посмотрел на Михайлова. На мгновение их взгляды встретились и Бельцин уловил в глазах Михайлова злой, холодный огонёк инквизитора. Он усмехнулся, достал из внутреннего кармана красную книжечку и направился к трибуне…
– Прежде всего я хочу сделать заявление! – сказал он, подойдя к трибуне.
Бельцин обвел взглядом огромный безмолвствующий зал, который напомнил ему средневековое
"Не дождётесь!" – мстительно подумал он и, упрямо вскинув подбородок, громко и раздельно произнёс:
– Я принял решение выйти из партии!
Даже если бы в зале грянул гром, он наверное не произвел столь оглушительного эффекта. А Бельцин оперся руками на трибуну и немигающе, как удав, уставился в зал.
– Я принял это решение, потому что за последние дни убедился, что партия превратилась в деструктивную силу, которая не способна быть авангардом народа, способным возглавить процесс позитивных преобразований в стране…
Зал наконец очнулся. С мест раздались редкие истеричные выкрики "Позор!" и "Предатель!", но Бельцин не обращая на них внимания, твердым голосом продолжал:
– Заключительную точку в моем решении поставила развязанная против меня травля в партийной прессе… Газета советских коммунистов "Правда" стала рупором реакции, старающейся дестабилизировать процесс демократизации и прогрессивных реформ. Опубликованная в "Правде" статья, перепечатанная из "Вашингтон пост", бросает тень не на российского президента, как могло кому-то показаться, она ударила по авторитету партии и по простым коммунистам прежде всего… Поэтому не личная обида или личная выгода двигала мной, когда я принимал это трудное, но единственно правильное решение…
Сейчас хочется сказать: процесс перестройки, начатый коммунистами пять лет назад сегодня зашел в тупик! Преобразования потребовали пересмотра ряда принципов и экономических стимулов в обществе, к чему коммунистическая партия оказалась не готова. Поэтому, я считаю, что партия утратила моральное право называться доминирующей силой общества и, как Председатель Верховного Совета России запрещаю своим указом деятельность первичных организаций на всех государственных предприятиях в Российской Федерации!
При последних словах в Кремлевском дворце установилось тяжелое гробовое молчание… Бельцин окинул взглядом зал – теперь он не казался ему сборищем средневековых инквизиторов, готовых с наслаждением пытать и казнить непокорных еретиков, – он напоминал загнанную стаю волков, прижатую к красным флажкам, понимающих, что расправа близка и неизбежна…
– Отныне коммунистическая партия утрачивает своё привилегированное положение в обществе! – сказал Бельцин громко. – Я хочу, чтобы все это поняли! Это не запрет партии как таковой – это ещё один шанс ей найти диалог с народом, стать действительно партией народа не на словах, а на деле… Спасибо, я закончил!
Бельцин подошел к президиуму и молча положил перед Михайловым свой партбилет. Михайлов сидел пунцовый от распиравших его обиды и раздражения. Он понял, что проиграл. Проиграл полностью и бесповоротно, – что называется, в чистую… Бельцин с чувством превосходства взглянул на него, усмехнулся и, не слова не говоря, вышел из зала…
Линаев, сидевший рядом с Михайловым наклонился и тихо прошептал:
– Алексей Сергеевич, надо выступить! Нельзя так оставлять…
Михайлов продолжал неподвижно сидеть… Наконец, взял себя в руки, поднялся и вышел к трибуне: