Везунчик
Шрифт:
— Может быть, чайку?
Мне чертовски захотелось зайти в комнаты: там, наверное, ждали нас черные драпировки, свечи, разливающие вокруг себя тусклое неверное сияние, и колода карт таро… Но интуиция подсказала мне: стоп, иначе, как два пальца… А интуиции своей я привык верить не меньше, чем боссу.
— Спасибо, но я спешу. Вы забыли, у нашего сына сегодня день рождения. Он ждет меня с подарками. Спасибо вам за вашу дочь. Они с доктором Марголиным жену с того света вытащили. И ребенка сберегли.
Зеленые глаза засияли, но пронзительности
— Пожалуйста, молодой человек. Я обязательной передам Альбиночке ваши добрые слова.
Я церемонно поклонился. И позорно бежал с поля боя.
Впрочем, со стороны это выглядело как спокойная походка уверенного в себе человека, только что с честью исполнившего свой моральный долг.
Покинув темную лестницу, я мельком оглядел двор. Второго выхода из него не наблюдалось. Значит, улицы Рубинштейна мамаше в любых своих вояжах не миновать. Разве лишь в квартире есть запасной ход на какую-нибудь еще более темную лестницу. Или Паутова-старшая умеет летать на метле.
Глава 12
Через полтора часа я уже удивлялся, почему дом Паутовых произвел на меня такое странное впечатление. А еще через час забыл и саму старую ведьму. Ибо рядом со мной сидела ведьма молодая, белокурая и кареглазая, и я изо всех сил распускал перед нею хвост. И если на улице Рубинштейна разыгравшееся воображение забросило меня во мрак средневековых подземелий (хорошо хоть оно не лишило меня памяти, и по дороге домой я позвонил Инге на пейджер), то сейчас, в ресторане, оно тянуло меня совсем в другом направлении. Мы уже были с Ингой tete-a-tete, и уже выпито было две бутылки зелена вина калабрийского розлива, и нам стало куда как хорошо, и я принялся стаскивать с нее это фиолетовое, с блестками платье, а потом бюстгальтер и трусики (хотя ни того ни другого, похоже, под платьем не было и в помине), и мы уже в двадцать первый раз поцеловались, прежде чем я распластал ее на белоснежной простыне. А потом был двадцать второй поцелуй, упоительно долгий и завершившийся главным…
— Приятного аппетита! — сказал официант, ставя на стол салат с крабами, и мне срочно пришлось унять юношеские фантазии.
— Ты сегодня не в себе, дорогой! — Инга отобрала у меня солонку, которую я, сам того не замечая, крутил в руках.
Я самоотверженно справился с юношескими фантазиями и сразу стал «в себе». Для начала выдал бессмертный текст про Вовочкин пальчик, который уже не пальчик, Марья Ивановна…
— Растешь, — похвалила меня Инга. — Правда, этот анекдот мальчишки мне рассказывали еще в детском саду.
— Видно, меня так загипнотизировали, — парировал я. — Вашему гипнотизеру, наверное, лет восемьдесят… А ты была столь соблазнительна уже в детском саду?
Инга пожала плечами, хмыкнула и выложила мне текст про Мальвину, где та советует папе Карло, чтобы он, если хочет стать дедушкой, поменял у Буратино местами нос и это самое.
Я добросовестно отсмеялся, и мы принялись уплетать салат с крабами.
— День был удачный? — спросила
— Вполне, — сказал я. — Но до конца дела еще далеко.
Она вернулась к общению с салатом, хотя было видно, что любопытство одолевает ее куда больше, чем меня — юношеские фантазии.
Я оценил такую удивительную сдержанность, но в нашей с боссом паре приоритет выдавать посторонним розыскную информацию принадлежит вовсе не мне. И не развяжут мой язык ни карие блестящие глаза, ни распущенные по плечам волосы…
— А чем ты занималась у твоего Пал Ваныча?
— Охмуряла очередного клиента. Пыталась всучить томограф, который ему не нужен.
— И как?
— Успешно. Выгодная сделка заключена. Фирма получит немалую прибыль, а я — премию.
— Рад за тебя, дорогая! А нельзя ли, чтобы из этой прибыли кое-что перепало мне? Завтра придется заниматься слежкой и не мешало бы иметь одежду другого толка.
Инга отложила вилку и достала из сумочки несколько бумажек. Протянула мне:
— Не забудь взять в магазинах чеки для отчета. Отдашь при следующей встрече. А сегодняшний ужин оплачу я. Надо же на что-то тратить премию.
В Нью-Йорке бы подобное предложение ни в жизнь не прошло, но тут я вынужден был согласиться. Лишь сказал, чтобы сохранить лицо:
— Оказывается, я забыл дома кредитную карточку. Сочтемся, когда заглянешь в Штаты.
— Сочтемся… Не пора ли нам выпить?
— Пора.
И мы выпили.
Потом я выдал свежий американский текст про Монику и Билла, а она ответила историей про Петьку, Анку и Василия Ивановича. Поскольку это трио было старше нашей пары на три четверти века, я уважительно коснулся коленом Ингиного бедра. Бедро было горячее и упругое. У меня тут же появилось свое горячее и упругое, но время для таких аргументов еще не наступило.
Мы выпили еще, и я признался, что местные вина не так уж и плохи. А женщины — и вообще мечта!..
— Ты успел узнать многих женщин? За день?
— Успел. Правда, не столь близко, как мне хотелось бы узнать одну из них.
Теперь Ингино колено коснулось моего бедра.
Воодушевленный этой маленькой победой, я выдал еще один текст про Билла и Монику (на Билла, доживающего отпущенный ему век на фамильном ранчо в Арканзасе, наверное, в этот момент напала такая икота, что он подумал, будто за ним наконец пришла смерть). Инга тут же ответила анекдотом про их последнего президента и певичку Люлю.
Когда я наконец отхохотался и вытер слезы, официант притащил пельмени.
Я тут же вспомнил родных пенсильванских цыплят с трюфелями и брокколи, но пельмени — национальное русское блюдо, и не отведать их значило нарваться на международный скандал. Впрочем, хуже цыплят они оказались совсем ненамного.
Мы выпили еще, но, помня о завтрашнем дне, я уже принялся соблюдать меру, делая один глоток там, где в другое время сделал бы пять. Зато наши колени касались друг друга едва ли не с частотой дыхания, и каждый раз между ними будто искра пробегала.