Ветер с чужой стороны
Шрифт:
9
Шли дни. Жизнь на заставе текла своим чередом. Уходили и приходили наряды. Проводились занятия. По вечерам над волейбольной сеткой взлетал мяч.
Но… играло теперь по два-три человека и то с полчаса, не больше. У людей стало меньше свободного времени. Людей не хватало. За Дегтяревым и его "дикой" квартирой велось наблюдение. Ни на минуту не ослабевало наблюдение и за морем. В районе нагромождения камней, на берегах глухих бухточек, круглосуточно дежурили наряды. Каждый вечер на боевом расчете капитан, доводя обстановку, настойчиво повторял: "По имеющимся
Правда, капитан не говорил, что подозревается конкретное лицо — отдыхающий по фамилии Дегтярев Максим Спиридонович. Не знали солдаты и о том, что соответствующие органы разослали запросы на Дальний Север, в Сочи, Гагру и Куйбышев. Все эти тонкости не касались солдат.
Но проходил день за днем, а все было спокойно. В поведении Дегтярева не отмечалось ничего подозрительного. Он жил в том самом доме, который значился в штампе прописки. Его видели то на пляже, то слоняющимся по набережной, то просиживающим часы в ресторанчиках. Он был общительным, веселым человеком, и знакомства его носили безалаберный, чаще всего собутылочный характер. Но за "особочками" он уже не ухаживал и на берегу позже одиннадцати часов вечера не разгуливал.
В море не появлялось ни одного постороннего судна. В глухих бухточках никто не высаживался. На причалах все лодки в положенное время были на месте.
В общем, все было спокойно, и слова начальника заставы: "не исключена возможность…" встречались солдатами без особого энтузиазма. От напряженной службы они устали, осунулись, приумолкли.
Чувство ответственности за все это давило на капитана Чижова. А через три дня пришли ответы из Сочи и Гагры: да, Дегтярев Максим Спиридонович отдыхал с такого-то по такое-то время в таких-то санаториях по путевкам Главзолото. Капитан призадумался. Его охватило сомнение: правильно ли он поступает? Но интуиция, опыт и какое-то непостижимое упрямство поддерживали в нем надежду. Кроме того, он ожидал сообщений из Куйбышева насчет Марии Трапезниковой и с Дальнего Севера — по месту работы геолога. Портила настроение и размолвка с Зубрицким. В тот же день лейтенант подал рапорт: "Прошу ходатайствовать перед командованием о переводе меня на сухопутную границу, на самый активный и трудный участок, где бы я мог полностью проявить свои способности командира".
— Вы хорошо подумали? — спросил Чижов.
— Так точно.
— Жалеть не будете?
— Никак нет.
— Так… ладно. Но до решения командования будете продолжать исполнять свои обязанности.
— Слушаюсь.
И все. Больше ни слова. Он больше ни в чем не возражал Чижову и беспрекословно выполнял все его распоряжения: проводил занятия, ходил на поверку нарядов. Но по его отчужденности, замкнутости, по снисходительным и холодным усмешкам было видно, что он глубоко обижен на капитана и не простит ему недоверия,
10
"Откуда у него это? — размышлял Чижов, сидя за своими марками. — Ведь офицер, комсомолец. Должен бы понимать. Впрочем, понятно. Горячая голова, жаждет немедленной деятельности, а опыта почти никакого. Десятилетка, потом пограничное военное училище и вот год на этой заставе. А здесь- пляжи, загорелые девицы и какая-то злосчастная шляпа.
А что если он прав?.. Нет! Врагу есть чем интересоваться на нашей заставе. Численностью личного состава. Вооружением. Методами охраны границы. Наконец, степенью нашей бдительности".
В это время дежурный и доложил, что на заставу явился "Тот самый гражданин в клетчатой рубашке".
Чижов вышел встречать его.
В дальнем углу двора лейтенант Зубрицкий проводил занятия по преодолению штурмовой полосы.
— Здравия желаю, товарищ капитан! — громогласно поздоровался Дегтярев. — А я не забыл своего обещания насчет марок, — и он стиснул руку Чижова своей сильной горячей ручищей.
Они все еще стояли во дворе, и Дегтярев откровенно косил глазами на пограничников, которые один за другим Проползали под проволочным заграждением и пробегали по буму.
— Ловко действуют, черти! — похвалил он.
— Стараемся… — неопределенно сказал Чижов.
Они прошли в канцелярию, и Чижов стал рассматривать марки, а Дегтярев развалился на стуле и придвинул к себе свежий номер журнала "Пограничник".
— Надеюсь, можно? — спросил он.
— А? — поднял голову капитан.
Дегтярев небрежно помахал перед ним журналом.
— Можно, можно, пожалуйста, — кивнул Чижов.
Он разглядывал марки, а думал о Дегтяреве. "Кто же ты на самом деле? Тот ли, за кого себя выдаешь, или опасный враг? Как проникнуть в твою душу и узнать твою тайну? Подозреваешь ли ты о моих бессонных ночах, о моих постоянных мыслях о тебе и сомнениях?"
— М-да… — пробормотал Дегтярев. — Журнальчик оригинальный. И каждому можно на него подписаться?
— Нет, только нашему брату, — ответил Чижов.
— М-да… — уважительно повторил Дегтярев и бережно положил журнал на стол. — Вы знаете, капитан, мне кажется, что между вашей и нашей работой много общего. И вы постоянно ищете и мы ищем. Да, да! И вы следопыты и мы следопыты. Иной раз нападаешь на признаки золотишка, на всякие там черные породы, в которых оно встречается, и копаешь, копаешь, пока не блеснет песок или самородок. Так и у вас, да? Или, может быть, я ошибаюсь?
— Вообще-то это верно, — согласился Чижов. — Только с одной оговоркой, Максим Спиридонович: вы ищете золото, а мы…
— Дерьмо! — договорил Дегтярев и оглушительно рассмеялся. — Это, пожалуй, правильно, — он побарабанил по столу пальцем. — М-да… Ну как марки?
— Стоящие!
Марки, действительно, были редкие. Вот хотя бы эта — с изображением здравствующего президента Доминиканской республики Трухильо. Такая марка довольно редкий случай увековечения человека еще при его жизни. Среди филателистов она ценилась дорого.
— Кстати, как вам удалось собрать их?
— По-всякому. У отдыхающих выпрашивал, на почте покупал, у мальчишек-любителей. Если вам нужно, могу еще принести, у меня кое-что осталось.
"Кто ты: враг или друг? И если враг, то не ищешь ли повода снова прийти на заставу? И случайно ли у тебя оказался "друг" филателист? Может быть ты заранее узнал мое пристрастие к маркам и решил сыграть на нем? Если все это так, я буду вести игру до конца". И Чижов охотно разрешил ему снова прийти на заставу.