Весы
Шрифт:
Вошел Дэвид Ферри в панаме, которая была ему явно мала, и рубашке с обвисшим воротом. Мэкки, который видел его только раз, показалось, что Ферри выглядит так, будто не оправдал доверия общества и теперь горько кается. (Банистер утверждал, что он священник-расстрига.) Он вяло прошаркал в комнату, шлепая мокасинами, и сразу обратился к Бани стеру:
– Лучше не пить в это время суток.
– Что у нас на складе?
Ферри взглянул на Ти-Джея.
– Несколько старых, очень старых «спрингфилдов». Тридцать шестых. Старых, понятно, да? Есть «М-1», целая куча югославских маузеров с русской маркировкой,
– Где у нас прицелы? – спросил Банистер.
– Большая часть оптики и стекол сейчас в лагере. Здесь у нас хранятся сверхдлинные оптические прицелы. Конечно, все зависит от того, в кого стрелять. Для крупной волосатой дичи, вроде Фиделя, потребуется широкий угол зрения, потому что он все время движется. Честно говоря, раньше Кастро мне втайне нравился. Правда, недолго. Я хотел сражаться на его стороне.
Он говорил недоверчивым шепотком: казалось, странные повороты собственной судьбы вызывали у него бесконечное удивление. Даже лицо его было недоверчивым: высоко поднятые брови застыли над тусклыми глазами. Его слова трудно было воспринимать отдельно от жуткой внешности, и, по всей видимости, самому Ферри тоже.
– Где у границы ты посадил бы небольшой самолет? – спросил Мэкки. – Представь, что тебе срочно нужно бежать из дома.
– Я полетел бы к Матаморосу. Под Браунсвиллем. Там есть поле. Если хотите подальше в Мексику, можно поиграть в классики на высохших озерах. Минуя населенные пункты.
– Только без обид. Сколько тебе лет?
– Сорок пять. Лучший возраст для астронавта. Я – обратная сторона Джона Гленна. Здоровье отменное, если не считать рака, который гложет мой мозг.
– Ты умрешь насильственной смертью, – сказал Банистер.
– Хотелось бы верить.
– Ты подавишься начо.
– Я говорю по-испански, – ответил Ферри, изумляясь сказанному.
Он прошел в заднюю комнатенку, где сидела Дельфина Робертс и составляла один из тех списков, для которых на фирме постоянно собирали материал. Дельфина, дама средних лет с пышными волосами, уложенными лаком, американка до мозга костей, секретарша и помощница Банистера.
– И эти чулки, как утверждалось, рваться не должны.
– Всегда что-то утверждается. Но на деле выходит иначе. Такова природа бытия.
– Знаю. Ты учил философию, это оттуда.
– Ты обедала?
– Я опять сижу на «Метрекале». [5]
– Куда тебе еще худеть, Дельфина?
Он включил маленький телевизор.
– Как думаешь, с чего бы негру захотелось стать коммунистом? – спросила она, ведя пальцем вниз по списку. – Они же и так цветные. Зачем добавлять еще и красного?
5
Смесь для похудения, предшественница «Гербалайфа».
– Хочешь сказать, не надо жадничать?
– Просто им и так хватает проблем. Кроме того, если ты цветной, то уже не можешь быть кем-то еще.
Она сидела у окна за письменным столом с покрытием из формайки. Дыру в оконной сетке прикрывала картонка от рубашки.
– На прошлой неделе я приценился
– В общем-то я боюсь не бомб с неба. Ядерный кризис начался и кончился. Я боюсь, что однажды тихим утром появятся войска, армии высадятся на берегу, из облаков посыплются парашютисты. Гаю доложили, что Красный Китай собирает войска в Нижней Калифорнии.
– У меня свои причуды, Дельфина. Мне нужно больше, чем просто армия.
Они смотрели сериал «Пока вращается земля». Ферри сидел на складном стуле, скрестив ноги. Снял шляпу и положил на правое колено.
– Вот мне интересно, зачем Дельфина каждый день ходит в эту крысоловку? Такая женщина, с ее-то образованием и прочим. Есть чудесный дом на Колизеум-стрит. Занималась бы, скажем, социальными любезностями. Те же «Дочери американской революции».
– Здесь настоящая работа на благо нации. Что бы я делала в городском совете или женской группе? Гай Банистер – в авангарде событий страны: пока он непосредственно наносит удар. Вербует, тренирует, собирает информацию. Я чувствую, что здесь могу вносить вклад в общее дело, а если бы работала в комитете или где-нибудь еще, то не могла бы.
Она посмотрела на выцветший рыжий парик Ферри, который напоминал растрепанную паклю. Задержала взгляд на крутом лбу, орлином носу, почти римском профиле, который почему-то восхищал, несмотря на огромные уши – клоунскую черту внешности. На самом деле она видела этот профиль еще до знакомства с Ферри. У Банистера в папках было фото. На память о двух арестах 1961 года в округе Джефферсон, за действие, которое официально определили как «преступление против природы».
Они смотрели телевизор.
– Дэйв, во что ты веришь?
– Во все. Прежде всего, в свою смерть.
– Ты стремишься к ней?
– Я ее чувствую. Я ходячая реклама рака.
– Но ты так просто об этом говоришь.
– А что мне остается? – спросил он.
На экране две женщины пили кофе и вели неспешный разговор, медленно и размеренно жестикулируя; во время торжественных пауз дамы обменивались обиженными и сердитыми взглядами. Дельфина вернулась к работе, стараясь за шумом телевизора расслышать голоса в соседней комнате, далекий гул приватной беседы, определивший рамки ее рабочего дня.
– Почему у гомосексуалистов пристрастие к мыльным операм? – с отсутствующим видом спросил Ферри. – Потому что у нас яркая жизнь.
Дельфина согнулась от вульгарного хохота. Она упала на стол, держась руками за края, и сотрясалась от непомерного веселья. Дэвид Ферри удивился. Он и не думал, что пошутил. Ему казалось, что это меланхоличное, печально-философское высказывание, незначительная реплика бесцельного дня. Дельфина не впервые так откровенно реагировала на его слова. Она считала, что даже самые безобидные его шутки скандальны по определению. Ее смех был двух видов. Непристойно-вульгарный и бурный, как того требовало общепринятое отношение к сексуальной ориентации Ферри и ее собственное восприятие неких анальных верований, служивших материалом для его шуток. И для Банистера – более мягкий грудной смех, в котором звучало понимание, желание подчиниться, легкий шепот заговорщицкой близости – смех, по которому невозможно не понять, что она его любовница.