Вестовой

Шмерлинг Семен Борисович

Да, он утрет нос главному пайщику и докажет, что может не только повторять старые номера, но и создавать кое-что новенькое, причем сам. Сам! Настанет день, когда он преподнесет сюрприз старому ворчуну. Но его надежды и мечты связаны не с конем, а с той замечательной девушкой, с которой…

Вот он заходит к Воргулеву и скромненько говорит:

— Хозяин, прошу на арену, хочу вам кое-что показать.

Недоверчиво поморщившись, тот все же пойдет, а за ним увяжется почти вся труппа. И когда артисты усядутся на первый ряд, он, Юлиус, хлопнет в ладоши, звонко крикнет: «Алле!», и из-за

кулис выпорхнет Леля в розовом трико, в каком была первая увиденная им в Верхнеудинске цирковая балерина, и сделает книксен. Она так красива, гибка и изящна, что Воргулев уже от этого придет в восторг, а старый клоун воскликнет: «Шарман» — и чмокнет сложенные щепотью пальцы. А Леля и он, Юлиус…

Дальнейшее представлялось весьма туманно. Но Осип не сомневался: выдающийся номер будет. Ведь Лелька действительно чудо. Шарман. А сама встреча с ней — невероятная удача, хотя произошла в обыкновенный, ничем не примечательный вечер.

В понедельник цирк был закрыт. Но Осип после дневной скачки с донесениями, распоряжениями, нарядами отпросился у Балина якобы на репетицию. Командир эскадрона прекрасно знал, что пойдет не в цирк, а в железнодорожный клуб на танцы, и сам туда же собирался — его с баяном ждали станционные девчата и парни.

Мрачноватое, задымленное кирпичное здание притягивало молодежь всей округи. Пыльный, прокуренный зал, оглашаемый свистками и гудками паровозов, перестуком колес и звоном буферов, по вечерам редко пустовал: то митинг, то собрание, то спевка, то танцы.

В зале было людно. Густо, тесно крутились пары, поскрипывал щелястый пол, стенки подпирали парни и девчата, бойцы-народоармейцы лузгали семечки, дымили цигарками. Сизый дым плавал под потолком. Балин быстро приметил Осипа:

— Будь здоров, браток, с самого обеда не виделись. Хочешь для тебя сыграю?

— Сделай одолжение.

— Ну раз так, даю гопака для Казачка, — командирским голосом провозгласил Балин. — Выходи! — И, раздвинув меха, заиграл любимую Оськину пляску.

Шашки вон, пошли в атаку! Хорошо играет Иван, но в пляске с Оськой тягаться трудненько. Выходка у него поначалу медлительная, плавная, а уж потом — жги, жги, говори… Мягко и упруго ступают ноги в хромовых сапожках. Проходочкой, пробежкой, скользом, руки кренделем — и понеслись. Задробил Казачок каблуками. Мелькают руки, блестят сапоги — не уследишь. И вдруг как в омут кинулся, провалился вприсядку, глубоко, до самого пола. То опустится, то подскочит, одаривая всех ослепительной улыбкой.

Осип не был бы артистом, Юлиусом, если бы не наблюдал за зрителями даже в вихревой пляске. Еще Кальдовареско учил: «Смотри, понимай публик и тогда возьмешь от нее много кураж». И вот, припечатывая шаткий пол веселыми ножками, перехватил он восторженный взгляд больших голубых глаз. Заметил и не упустил. Покружив по залу, возвратился к этим глазам и снова пустился вприсядку. Для нее, для голубоглазой девушки. Вызывал на пляску: выходи, выходи.

Она вышла в круг. Белолицая, с едва заметным робким румянцем, чуть вздернутым коротким носиком, крутым потоком волнистых каштановых волос, в белой кофточке, мягко обрисовывающей маленькие груди, она казалась хрупкой, если бы не стройные крепкие ноги, открытые

короткой расклешенной юбкой. Ладные, с полными икрами, они как бы говорили: я сильная, ловкая.

Осип выбил перед девушкой призывную дробь. Подумал: как хорошо, что она ниже его, иначе было бы неловко. Расправив плечи, девушка смело пошла на его вызов, ответила дробью каблучков, и они поплыли по кругу. Ноги ее скользили легко, тонкая талия плавно изгибалась, и вся она как бы обтекала его, не приближаясь и не удаляясь, будто привязанная невидимой нитью. Покоряло это ее чувство соразмерности и такта, которое так ценили в цирке у балерин, акробаток. И тогда он подумал словом старого клоуна: «Шарман».

— Шибче, шибче! — крикнули из публики.

Опережая его, она нырнула вприсядку. Здорово! У Казачка был в запасе несравненный ползунок, который никто ни в полку, ни в цирке не мог повторить. И он пошел: бешено отталкиваясь от пола, перебирая ногами и руками, закрутился чертом, и весь зал замер, следя за этим искрометным мельканием. И теперь уже баянисту Балину, который едва успевал за бешеным темпом, кричали:

— Шибче, шибче, Иван!

А девушка, в контраст его быстроте, медленной павой, через такт поплыла вокруг вертевшегося волчком Казачка. «Артистка, — мелькнула у него мысль, — артистка».

Провожая ее домой, Осип хотел было выдать привычные в цирке выражения, что он очарован ею, что она пронзила стрелой его сердце, но почему-то сдержался. И долго не знал, что сказать. Наконец сообразил просто представиться.

— Зоя Кузеева, — ответила она, подавая прямую ладошку. — Но друзья зовут меня детским именем Леля… А вас я знаю, вы ведь Юлиус из цирка? Да?

Осип был польщен. Оказывается, Леля видела все, что он представлял на манеже, ей очень нравился баланс на проволоке и восхищал «Матрос в бурю».

— Это ведь все вы?

— Да, — скромно согласился он. — Я работаю слабую и тугую проволоку и корд-де-парель.

— А это что такое?

— Так называется вертикальный канат, — снисходительно пояснил он. — Еще переводят как опасный канат.

Они шагали рука об руку по берегу Читинки в летних прозрачных сумерках. Неширокая речка в кисее легкого тумана казалась сказочной. Даже в цирке, если бы хозяин очень захотел поразить публику оформлением, освещением и всякими разными эффектами, то не добился бы того, что сделал этот туманец, обративший прибрежные хибарки в таинственные терема, скучноватые купеческие особняки во дворцы, а недалекие сопки в недосягаемые и прекрасные горные вершины, освещенные тихим светом нарождающегося месяца. И тогда-то Осип, слегка обнимая Лелю, подумал, что его ждет большая радость…

* * *

Эскадронный все же догадался о течении мыслей Казачка. Ухмыльнувшись, сказал:

— Ладно, Оська, коли не угадал насчет меринка, то теперь не ошибусь. Думаешь ты о той девчонке, с которой в клубе плясал. Точно?

Дружку не соврешь, и Осип, невольно краснея, ответил:

— Ну и что? Тебе, что ли, приглянулась?

— Еще как. Первый сорт. Даже прикинул, не отбить ли, да отказался. В твою пользу… Ну и как? Проводил, по темным уголкам походил, приголубил для первого знакомства?