Вестник
Шрифт:
Уже второй час Алекс, скрючившись, сидел на диване и силился перебороть усталость. Мысли вяло царапались в голове, и иногда ему казалось, что он знает, как нужно поступить. Но через мгновенье уверенность уходила, и он снова бездумно таращился в черное окошко кофейной гущи – или на конверт.
Снять трубку, набрать номер, признаться Рональду, насколько плохи дела. Может быть, сразу позвонить в клинику. Рука не слушается. Будто тело действует само по себе. Стоило бы испугаться... Нет, даже страх липовый. Так оно работает? Мысли рассыпаются. Тяжело думать о чём-либо, кроме поездки. Кроме билета на
По-прежнему никакого страха.
Алекс не знал, как следует дознаваться до преступления, со дня которого прошло тридцать пять лет. Впрочем, он бы и до свежего преступления предпочел не докапываться, но поезд ушел, оставив его с двумя гипотетическими трупами на руках. Для начала стоило выяснить, жили ли они вообще – вне одурманенного воображения Джеральда Райна. Да, успокаивай себя. Сегодня должно быть проще.
Ночью удалось поспать несколько часов. Затем раздался телефонный звонок, и Алекса подбросило, словно в подреберье воткнули оголенный провод. Звонил старый школьный друг, онколог, неделей раньше согласившийся обследовать больную голову Райна. Положив трубку, Алекс впервые за долгое время испытал некое подобие радости: «Опухоли нет. Отоспись, поезжай в отпуск, покажись невропатологу». Совет насчет невропатолога шел под номером один, но маячивший на столе конверт посчитал, что это не суть важно.
Опухоли нет. Славно. Однако чувство было слишком трепетным, чтобы задержаться надолго.
«Значит, психоз».
Когда Алексу было восемь, с ним приключилась неприятная история: почти неделю его болтало в слоеном пироге из раздувшихся звуков и картинок размером с чью-то жизнь. Он бредил и сильно рисковал угодить в специальное медучреждение, если бы всё не закончилось так же внезапно, как и началось. Лечивший его доктор смилостивился над родителями и вписал в графу диагноз «Отравление неизвестными веществами». Что произошло на самом деле, никто так и не узнал. Однако Алекс хорошо запомнил долгое послевкусие, эту тихую, тревожную щекотку в затылке. То же чувство преследовало его весь последний месяц. Только теперь оно стало сильнее.
Он бы предпочел не сознавать, что сходит с ума.
Почему сейчас, уныло подумал Райн? Галлюцинации, тени на дороге. Обычно ему едва хватало фантазии на то, чтобы не умереть со скуки в свободные от работы часы.
Еще и убийство.
Дурная наследственность? Спросить у матери, что произошло, не получится, а отец... Болезнь, утраты и алкоголь сделали свое дело. Одни прорехи.
Зря он радовался, что опухоли нет. Возможно, пережить операцию было бы проще, чем избавиться от засевшей в мыслях занозы. Ему казалось, что он всё еще где-то спит. Он вспомнил глаза матери, тревожные, словно смотрящие внутрь себя. Как она снова и снова смахивает несуществующую пыль со стола и едва заметно вздрагивает. Никогда не зовет его по имени. Пожалуй, это самое странное: зачем они дали ему имя убитого человека? Как они оба боялись машин, случайных звуков на улице. Когда Алекс заболел ветрянкой, отец нес его в больницу через несколько кварталов на руках, отказавшись от такси...
Сумасшествие? Можно подозревать любого из них.
Кофе остывал. Алекс закрыл глаза.
«Обвинить Каталину – вот что нужно было сделать! Может, у нас был шанс доказать ее вину. Но
Алекс мысленно похлопал себя по плечу. «Я достойный сын своих родителей – хоть в этом никаких сомнений».
«Выспаться, поехать в отпуск», напомнил белый конверт на столе. Алекс придавил его кофейной чашкой.
Бессонные ночи терлись о виски плюшевыми головами, но сон по-прежнему не шел. Подперев ладонями подбородок, Алекс сощурился, глядя сквозь стену. Опять подступили секунды бешеного дыхания, тревога, размытые всполохи темного плаща, по которому скользят оранжевые искры... Бегущий силуэт. Алекс зажмурился. Попытался сменить позу, и съехал прямо на ковер. Вытянулся. Ноющий затылок уперся в твердое дерево софы.
Щелкнул замок на входной двери. Райн вздрогнул – не заметил, как задремал. Пришла Джулия, он услышал шелест ее платья. Она осторожно обошла комнату и присела рядом. Теплая ладонь скользнула по его щеке: – Привет.
Он ответил улыбкой.
– Поссорился с отцом?
Ему стало неловко за тревогу в ее голосе.
– Нет, просто устал. Немного... Очень сильно. – Он поднял руку и притянул ее к себе. Джулия уютно свернулась у него под боком и ненадолго затихла.
– Не хочешь говорить?
– Хочу.
Алекс порадовался, что не придется сочинять. – Как мы и думали, эксцентричная история взросления, но в целом... ничего особенного. Первая любовь, побег из дома – мама даже записки не оставила. Можешь представить, как к этому отнеслась опекунша.
– И что, полиция их не искала?
– Они оба были совершеннолетними. А может, тетушка Каталина решила преподать маме урок самостоятельной жизни. Кто знает.
Джулия неуверенно кивнула. Робко потянула Алекса за воротник рубашки:
– Так ты... поедешь к ним?
– Уговори меня остаться, – внезапно попросил он.
Джулия приподнялась, растерянно оглянулась, словно ее кто-то окликнул. Покачала головой:
– Не могу. Хочу, но не могу.
– Почему?
– Потому что они... твоя семья. Это не мне решать.
Она прижалась к нему, как замерзшая кошка. Он погладил ее по волосам.
– Тогда мне пора.
Конверт на столе излучал умиротворение, несмотря на расплывшийся поверх изящного почерка кофейный ободок.
Глава вторая
Великобритания, графство Сомерсет,
к востоку от Майнхеда, Астоун
19 октября, 23:42
(день пятый)
За окнами бурлила темнота.
Рассекая залив, с Атлантики надвигался шторм. Дождь и ветер безумствовали на пару – два вороных жеребца, мчащиеся по низкому небу.
Из-под копыт летят искры, осыпаются косяками белых молний. Падают на землю, звеня в холодных каплях. Падают на стены замка, на его черные башни. Падают впрок. Замок, старый и кряжистый, до боли истерт стихиями. Сотни небесных копыт сбили о него подковы. Стены – темнее бури, сильнее шторма. Бегите, бешеные лошади, берегите ноги.