Вестник

Greyser

— Я знаю, что есть гнев от м’амы. Что такое свет от м’амы. Она знает, как мне нужно жить. Боги дают нам жизнь. Боги создают наше добро и зло. Я верю в Исиду от м’амы. М’ама — моя Исида.

Дитя не понимало, закрылись ли веки или тьма забрала зрение. Тогда он почувствовал её. Ему не было видно крыльев, но ветер с них обвивал руки. Не было видно сферы над её головой, но красное тепло согревало лицо.

— Моё создание, ты не должен был уйти вот так. Мне так жаль.

— М’ама, я хочу спать.

Жар подступал, но мальчик лишь засыпал от мягкой ткани.

Дитя уложила на свои колени богиня его жизни.

— Спи, мой сынок, — шепнула она, успокаивая его смерть.

Топор нещадно кромсал наросты, открывая посеку. Всего минута, и женщина взяла ребёнка за обросшую руку. Ещё миг и от плеча она дошла до шеи, где развернула его голову к себе. Изо рта пробивалось подобие зубов. Спаситель вынул из кармана белый баллончик. Отпустив руку, один нарост пробил футболку с груди, но не женщину. Подбородок ёрзал, пока его держали опущенным. Баллончик был всё ближе к зубам. Трубочка из него зашла в рот. Пшик. Всего минута, и дыхание ребёнка вернулось.

— MadreDio. Господь Милосердный, убереги безгрешного от злой участи. Убереги, — причитала женщина в потолок.

Наросты зашевелились. Как быстро они росли, так же быстро они врастали обратно. В ночной итальянской детской снова был обычный мальчик и его обеспокоенный родитель.

— Прости меня, пожалуйста, прости.

— Спи, сынок. Ты не ведаешь, что творишь. DioMio, смилуйся над своим дитя.

Утро гремело работой. Куски стекла собрали метёлкой в ведро, а ломкие остатки вчерашних зарослей складывали в мешок. Это было похоже не на уборку спальни, а на уход садовника за подстриженным кустарником. Всё собрав, женщина нагрузила свою спину.

— Тётя, можно тебе помочь? — виновато спросил мальчик.

— Не надо. Сколько можно повторять? Я приютила обездоленного ребёнка, значит Всевышний позволил мне это сделать. Называй меня своей матерью. Лежи спокойно.

— М’ама, можно мне поесть?

— Да, сынок, сейчас я уберусь и принесу тебе еду.

— Но мне хочется спуститься…

— Ни за что! Пока ты здесь, — женщина коснулась иконы на стене:

— Ты под взором Божьим, а он не даёт демону в тебе выходить наружу.

— Это не демон, м’ама! Я и сам могу отращивать такое. Словно ногти или волосы.

Мальчик вытянул руку. Толстые чешуйки натягивали и срывали отмёрзшую кожу, но ни следа крови из разрывов не было. Не успев налюбоваться, ребёнок получил веником.

— Я никогда не поведусь на твои уловки, демон. Ты борешься за тело этого несчастного малыша, но я не позволю его подчинить. Сколько меток, DioMio, ты бы на нём не оставил!

— М’ама, прости, можно мне поесть.

— Пока что нет, дитя. Демон силён. Молись. Молись и я пойму, когда тебе можно будет поесть.

Опекун закрыл дверь и повесил толстый деревянный затвор. Иногда снаружи до ребёнка доходили стуки, напоминавшие ему читать молитву. Послушность не выбьешь, однако, стихал он только тогда, когда рассматривал чёрную «метку» на своём запястье.

— Исида была со мной до конца. Исида встретила меня и после. Мой сон был таким крепким, пока

меня не разбудили. «Тебе нужно окрепнуть». «Стать сильным там, где ты вырос». Исида — это моя м’ама.

Стук.

— Прости меня грешного, ибо не ведаю о злодеянии своём!
– громко и заученно мальчик отвлекал, поднявшись к своему гардеробу:

— Я низко склоняю свою главу над твоим величием! Я каюсь в грехах своих и молю об очищении!

Шум не беспокоил соседей. Бедный район только рад услышать отголоски надежды, обросшие верой. А ещё здесь нависала старая театральная атмосфера. Через дорогу стоял сгоревший театр, и раньше из окон постоянно кричали сценические образы. Даже шкаф, который открылся в детской, пропитался этим духом от костюмов, розданных желающим за бесценок после пожара.

Расшитая рубашка с воротом-жабо до пояса. Холщовые штаны, обвитые ремнём. Плащ с большими пуговицами, детальными как брошь. Лишь первое великовато село на мальчика, но для улицы выбор не велик.

Наступил вечер. Ребёнок замолчал, услышав храп. Он сел на четвереньки, приложив ладошку к дверному проёму. Нарост не причинял боли, выбираясь из тела. Только молочный зуд заставлял терпеть.

Всё выше подбирался конец. Препятствие. Затвор обвило. Его вверх толкал нарост с другой руки. Неровно деревяшка вылезла с боковых креплений. Мальчик направил рост вперёд. К несчастью, опора была недостаточно крепка. Тяжёлый брус надломил наросты, летя вниз.

— М’ама!
– шепнул ребёнок.

Доска зависла на костяной сети, за мгновение появившейся под нею. Падение удалось избежать.

Дверь открыта, как и путь

— Спасибо большое за кров и уход, тётя, — думал мальчик, смотря на спящую женщину:

— Но я не могу остаться здесь. Мне нет места там, где гнев главенствует над светом.

Лестница не удержала тишину. Последняя ступенька предательски отзвучала ветхостью. Женщина очнулась. Как вдруг, в прихожей сработал звонок.

— Escusi, inglese? — обратились к хозяйке подсвеченные светом прохожие.

— Немного. Что вам?

— Where is Pompeiruins?

Дорога с трудом была описана. Путешественники скрылись.

— Выйди из темноты, — грубо приказала женщина.

Кроме телевизора ничего не было слышно.

— БЫСТРО СОШЁЛ С ЧЁРТОВОЙ ЛЕСТНИЦЫ!

Дитя подскочил к озлобленному взгляду.

— Сын никогда не ослушается материнского слова. Ты — не мой сын.

Опекун, бросая слёзы, сделал шаг к дивану. Ребёнок также готов был приблизиться, как ему крикнули:

— НЕ СМЕЙ ДВИНУТЬСЯ, ЧУДИЩЕ!

Ступор придерживал дыхание. В глазах только женщина, освещённая мерцающим телевизором и схватившая некогда орудие спасения.

— М’ама, пожалуйста…

— ЗАКРОЙ РОТ! Я ДЕЛАЮ ЭТО ВО БЛАГО ТЕБЕ! Я СПАСАЮ ТВОЮ ДУШУ!

— М’АМА! М’АМА!
– крик не оказывал содействия.

— Я НЕ БУДУ ТЕБЕ ПОМОГАТЬ!

На погасшем фитиле нет воска. Мальчик тонул в мыслях, как тут, его что-то дёрнуло.

— HELP! HELP!
– воскликнул детский голос.

С петель вылетела дверь прихожей.