Весталка

Никонов Николай Григорьевич

— Да почему же? А понятие императи в создано Кантом. Нравственность же включает в себя и честность. Я думаю, что большинство живет как раз по этому императиву. По закону совести внутри нас.

— Кант? Вы, оказывается..

— Да уж договаривайте. Ну, считали, неграмотная. Интеллект амебы. Протоплазма?

Однако Жора не сконфузился. Лишь поиграл красивыми бровями.

— Знаете. Кант Кантом. А живут.. Иной всю жизнь корпит — себе квартиры приличной не выбьет. И всем, кто лучше живет, завидует. Кляузы

598

пишет.

Анонимки строчит. Ну, если ему так нравится — пусть живет. Раз-решаю. Я же не против. И к тому же никто ведь не заставляет вас платить два чирика, ну, то есть две десятки за какого-нибудь двухрублевого «Декамерона». Их же добровольно платят?

— И товарищ ваш добровольн о берет?

— А как инач е? Вы странная женщина. Вы думаете, ехать в Молдавию, мотаться там, везти сюда, искать, тратить нервы, отпуск — ничего не стоит? А зачем, скажем, купцы всякие, первопроходцы шли?

— Расскажите лучше о чем-нибудь другом?

— О другом? Пожалуйста. Сейчас, знаете, во всем главное — транспорт. А я вот решил дачу строить. Вы посмотрите, сколько кругом всего лежит? Кирпич. Стройматериалы.. И вот я решил: покупаю пока грузовой мотороллер..

— Разве такие в частные руки продают?

Посмотрел сожалеюще.

— Продают! Грузоподъемность до пятисот! Обещали достать. Через одну организацию договорился. Ну, вот, а мотороллер будет — я дворец отгрохаю бесплатно. Вот пример. Недавно иду: гляжу — шифер на крыше меняют. Сбрасывают. А шифер еще вполне. Подхожу, спрашиваю. «Мне сдадите?» — «Сколько надо?» — «Ну, листов двести». — «Неси две бутылки». Я подумал. Дорого. А у меня рябиновое вино есть. Из рябины делаю. В парках рябины навалом. Рядом собираю. Говорю им: «Домашнее вино есть!» — «Неси». Ну, принес им бидончик. И мне полтораста листиков. Еще нового половина. Целенького. Заскладировал. У меня в доме такой полуподвальчик. Где лестница. Можно и мотороллер поставить, и то-се. Ниша большая. Ну, договорился. Кирпича натаскал. Досок.. Стройка рядом.. Двери мне готовые, с коробкой, принесли. Начал делать. Там только стенку выложить, дверь вставил — готово. Работаю. Смотрю. Две бабы подходят из этого же подъезда. И вот такую собаку на меня растворили: да кто позволил! Да кто разрешил! Да убирайся! Ну, а я спокойно. Я — тихо. Кричать не

599

люблю. Говорю: «Все-все! Не буду, не буду. Успокойтесь. А если сами хотите — в соседнем подъезде такая же ниша, не занята. Стройте себе!» Орут. Я ушел. А сам зявление — председателю кооператива. Коньячок с собой — и пошел! Он мужик пьющий. Все подписал. «Не возражаю». А я еще с этой бумагой весь дом обошел — все другие подъезды. Им-то что, не в их — подписали. Вот у меня и большинство. Все законно. Вы, кстати, кем работаете? Не врачом? А то у вас значок такой занятный. Может, подарите? Или договоримся? У меня приятель один, в торговле. На значках помешанный. У него такого нет. Ну, что, договоримся? Мы вятские, ребята хватские.

В Кирове он выгрузился.

И на этот раз дальше я ехала одна во всем купе. От Жоры-Георгия у меня разболелась голова, даже знобило. Прилегла. Долго было дурно. Но понемногу успокоилась. Поезд мчался. Качал вагон. Я снова села, глядела в окно. Пошли овражистые места с полями и перелесками, и большой дуб, может быть, уж последний из взобравшихся на предгорья Урала, долго провожал меня. Он стоял, как осиротелый воин, чуть наклонившись, в раздумье, приспустив к земле огромные черно-могучие и узловатые сучья-руки, в полуоблетелой листве, подставив грудь ветрам. И он навел меня снова на мысль, что есть понятия, гораздо большие, чем Я и МОЕ. Гораздо большие, вот они — солнце, светящее всем нам, земля, которая столько раз спасала меня, кормила меня, учила меня, и даже, может быть, вот этот многостолетний дуб в чистом поле, который один остался от леса и терпит, живет, красуется, последний, не ссеченный нуждой и войной, есть то, что люди называют правда, — истина, всегда возвышающая человека, дающая ему силы и верить, и терпеть, и надеяться, когда все кажется разбитым, а жизнь невыносимой.

И есть мужество, качество только человека, которым он может противостоять любому злу, самой судьбе. И чем больше я вдумывалась в эту суть, ясней понимала: жизнь не кончается вместе со мной, все продолжается, и ее понесут дальше такие же, как я, и лучше меня. И дай

600

бог, чтобы человек на Земле остался Человеком, во всей славе своей и во всем лучшем своем, что призвано хранить, рождать и спасать.. Об этом, кажется, и шепчут мои плачущие губы.

1980–1986 гг.

ВОЙНА И ПРАВДА

«Весталка» — название необычное, не всем даже сразу понятное (кое-

601

кто, наверное, предпочел бы «Заре навстречу» или нечто подобное), но мне кажется, что образ тех девушек, которые непорочно служили богине Родины, семьи и домашнего очага Весте, передает высшую нравственную суть девочки, фронтовой сестры, главной героини романа.

«Весталке» нет выдуманных подробностей. Весь роман строился на фактах. В то же время «Весталка»— не беллетризованная биография какой-то женщины, а в данном случае Лидии Петровны Одинцовой. Это художественное произведение, где правда фактов иногда объединялась, интегрировалась. Без этого не пишется ни один роман. Заявляя это, хочу снять вопросы читателя В., приславшего мне доброе письмо с вопросом, кто послужил прототипом Одинцовой. В иных письмах были просьбы назвать дивизию и полк, где служила «весталка». Назвать прототипов я бы мог, но это было бы и несправедливостью, ведь их несколько, и кто более похож на Лидию Одинцову лицом, и сутью и судьбой?

меру своих сил я постарался показать в образе «весталки» Одинцовой, как женщина может подняться вопреки обстоятельствам, остаться личностью, не согнуться и не сломаться, сохранить свою честь, не ступив на стезю благополучного и спасительного житейского приспособленчества или порока. В романе, думается, как и в жизни, не случайны образы Вишняковой или Лобаевой.

После публикации романа в журнале «Урал» я получил много читательских писем. Пользуюсь случаем выразить свою глубокую благодарность всем, кто прислал мне свое доброе, душевное слово. Но были

другие письма. Кое-кому показалось, что в «Весталке» слишком много всяческого «негатива», что «неправомерно часто» сталкивается героиня романа с темным, грязным, уродливым — всем тем, что называют изнанкой жизни. Что ж, каждый имеет право на собственное мнение... Еще Марк Твен говорил, что нельзя, кажется, написать роман, скажем о трамвайном кондукторе, не обидев какого-нибудь кондуктора. Святая истина. Но вот раздумывая над письмами моих оппонентов, кстати, присланных не мне, а в

602

редакцию, я пришел к выводу: а что, если б действительно, кривя душой, я написал бы роман на ту же тему, о медицинских сестрах, как им легко, счастливо и светло жилось, да еще и любилось на войне? Вот уж тут-то я действительно получил бы от фронтовичек сотни писем, уличающих меня во лжи и рассказывающих, почем был фунт фронтового лиха...

Вот почему, по-прежнему глубоко уважая всех честно воевавших, всех, кто пролил свою кровь, отдал свою молодость и здоровье войне, кто скромно и в меру сил своих трудится и сейчас или воспитывает внуков, — во имя этого уважения я никогда не соглашусь, что войну надо в книгах «облагораживать», делая вид, что во всей ее жуткой сущности не было ни подлости, ни трусов, ни «самострелов», ни тех, кто, бывало, заслонялся чужой грудью и спиной, а в тылу прятался от фронта, лгал, ловчил, хапал, а бывало, еще и присваивал себе чужие подвиги, ордена. Во имя чести и фронтовой правды такое нельзя скрывать. Нет, роман «Весталка» не унизил ни одну истинную фронтовичку или участницу войны, он стремился поднять ее честь, ее высокую нравственную красоту! Что же до тех, кто узнал или увидел себя в отрицательных образах романа, то это также правда войны.