Весна (сборник)

Пепперштейн Павел

И вот уже осталось несколько дней до свадьбы. Венчаться собирались в Никольском соборе в Санкт-Петербурге (так захотела Маша, она всегда любила этот собор), затем молодые планировали вернуться в Подмосковье, поскольку на Николиной Горе должна была состояться грандиозная вечеринка в честь свадьбы, почти что маленький open-air. Приглашены были dj Puma (Берлин), dj Панин из Москвы и молодая рэп-группировка «Лисенок Таттерс» из Кронштадта — девочка и двое ребят лет по пятнадцать, еще совсем wild, но вокруг этой группы уже шла волна, предшествующая большому успеху, и о них все говорили не иначе, как о будущих звездах, причем о звездах настоящих, дикорастущих, а не клонированных в индустриальном инкубаторе какой-нибудь «Фабрики звезд».

Поскольку со всеми этими приготовлениями связано было много хоть и радостных, но все же хлопот, будущие молодожены почувствовали себя в какой-то момент устало и даже нервно, и потому решили с компанией

самых близких и приятных друзей выбраться из Москвы на дачу, на Николину Гору, чтобы провести уикенд в релаксации, просто выпить, поваляться в тени деревьев, может, спуститься к быстрой реке, так как дни стояли хотя и не жаркие, но какие-то душные, с майскими грозами, с электричеством, присутствующим повсюду в воздухе… Говорили, как всегда, о взрывах на солнце, о магнитных бурях, о странном ветре, о том, что нечто в природе меняется, что-то (и совсем недавно) изменилось в ней роковым образом, и возврата к прежнему балансу стихий быть не может. Соглашения, которые были в древности подписаны духами Огня, Воды, Земли и Воздуха аннулированы. Поэтому всем хотелось как-то расслабиться перед праздником, отдохнуть, чтобы набраться сил для мощного и веселого мероприятия. У Маши (несмотря на ее внешнюю хрупкость и мечтательную красоту) нервы были довольно крепкие, физически она также пребывала в хорошей форме, в жизни действовать иногда ей приходилось решительно и без колебаний, в общем, она не была по сути тем нежным цветком, той водяной лилией, которой часто казалась на фотографиях в модных журналах, поэтому особой предсвадебной нервозности не ощущала — так, легкая усталость. Небольшая, странная раздражительность.

Перед тем как отправиться на дачу, они встретились с друзьями в ресторане «Ваниль», где все вещи (даже стулья) действительно источали сильный и терпкий запах ванили и корицы. Там они отобедали. Маша сидела, пропуская мимо ушей веселую застольную беседу, словно бы чем-то подавленная, несмотря на сияющий майский день. И все играла бокалами на столе и прочими стеклянными предметами. То она брала стеклянную пепельницу и начинала кружить ее по скатерти, как если бы пепельница танцевала, одновременно стряхивая в нее пепел со своей супертонкой сигареты Vogue, или же она отражала в своем бокале золотой купол храма Христа Спасителя, который возвышался прямо за окнами «Ванили».

Она отразила этот купол вначале в стакане с манговым соком, затем в минеральной воде, которая вся ощетинилась пузырьками, словно в эпилептическом припадке, как если бы эта минеральная вода Vittel ненавидела русский собор и вся бушевала от химического (или же алхимического) отвращения к нему. И наконец Маша отразила собор в бокале белого вина. Во всех жидкостях, во всех стеклах золотой купол собора на фоне яркого синего неба казался мощным и запредельно огромным. Собор не так давно восстановили, но его золотой купол столь тяжеловесно и величаво вспыхивал на солнце, так пучился и громоздился, казался таким набрякшим, словно бы его распирало изнутри, как голову обезумевшего гигантского Чипполино, которая разрастается и пухнет, словно на дрожжах. Собор излучал силу и уверенность, он казался брутально-прекрасным, но Маше вдруг с болезненным сжатием сердца вспомнились ее первые недели в Москве, как они ходили с мамой в бассейн «Москва», зимой. Ей было тогда года четыре, над бассейном стоял пар, сыпалась музыка… Так было мучительно привольно, пустынно, водянисто. Они плавали рядом в парах, в одинаковых купальных шапочках, и мать, разводя толстыми блестящими руками в воде, рассказывала ей про собор, который когда-то возвышался на этом месте и был взорван. Мать вроде бы сокрушалась об этом соборе, и Маша тогда спросила: «Если умершие люди уходят в Рай, то куда уходят разрушенные здания?» Мать ответила: «Под воду», и рассказ о взорванном соборе плавно перешел в рассказывание сказки о Граде-Китеже, о зачарованном городе, который ушел на дно озера, чтобы не отдаться врагам, и только в редкие дни его купола сверкают сквозь кристальные воды… И вот теперь один из этих куполов поднялся из воды, налился осязаемой мощью и висит в небе, как переспелый фрукт, — а воды, туманные воды бассейна, и пар — куда ушло теперь все это?

Эту мысль не удалось додумать до конца (да и не такая это мысль, чтобы стоило додумывать ее до конца) — обед кончился, все расселись по трем машинам и поехали. Она сидела на переднем сиденье гелентвагена, Николай был рядом за рулем. Веселый его бронзоватый профиль с крошечной серьгой в ухе, с татуировкой в виде скарабея на загорелой шее, красная майка с якобы пулевыми (а на самом деле комиксовыми) дырками на спине и надписью BANG! крепкая спортивная рука на руле, обмен шутками с друзьями, сидящими на заднем сиденье. Маша снова не слушала. Она была сегодня какая-то отрешенная, рассеянная, «отъехавшая» (как сказал Колян), а сама о себе подумала: «Я сегодня никакая». Это была обычная фраза, она нередко

говорила о себе так: «Я вчера совсем была после afterparty никакая» или «Я пришла туда такая, а ушла вообще никакая», но сегодня слово «никакая» вдруг сверкнуло в ее сознании своим псевдокорнем «ник» — это сочетание звуков сопутствовало ей всю жизнь: Мария НИКолаевна НИКольская, будущая жена НИКолая, едет на НИКолину Гору. Словно образок святого Николы Чудотворца, оберегает ее это звукосочетание «ник». И вдруг будто бы из каких-то глубин поднялось на поверхность ее мозга слово НИКТО. Она хотела было удивиться этому слову, но они выехали за город на Рублево-Успенское шоссе, и внезапно красота неба поразила ее. Над петляющим шоссе нависла, разрастаясь, тяжелая грозовая туча — с одной стороны изумрудная, как навозный жук, с другой стороны переходящая в огромный дымчатый топаз, который у самого горизонта становился синим свинцом.

Ехали медленно, в потоке машин, слушали Moby, Miss Kittin, Massive Attack, Sascha Funke, скакали с трека на трек, курили джойнт, и под конец врубили Depeche Mode, и голос Дэвида Гехена, горестный и бесстрашный, как нельзя лучше наложился на небо и надвигающуюся тучу.

Все же удалось добраться на дачу засветло. Все обрадовались прибытию на место, обрадовались зеленой траве и тенистым деревьям, и большому, светлому, предпраздничному дому… Заспорили, что лучше: сначала сауна, а потом на воздухе костерок и барбекю с алкоголем, или наоборот — сначала костерок, а потом сауна? Решили, что лучше сначала костер. Развели огонь, стали весело суетиться с пикником, и только Маша как-то отчужденно сидела в шезлонге среди травы, внимая разговорам, доносящимся от костра. Голоса казались какими-то невнятными, как будто все набили рты ватой. Это почему-то бесило Машу. Несколько раз донеслось слово «барбекю», мелькали слова «такая тема», но чаще всего слышалось в невнятном потоке слово «короче». Это слово мелькало с усиленной частотой, как теперь принято.

— Короче, у них такая тема — барбекю! — усмехнулась Маша и внезапно поняла, как сильно она ненавидит слово «барбекю». Оно было такое чужое, гадкое, и было в этом слове нечто варварское, бородатое, что-то от вражеских воинов, насилующих наших девушек, какая-то борода в сале, и в то же время нечто сюсюкающее, плотоядно-манерное, жирное, чмокающее… А также она поняла, что ненавидит слово «короче». В этом слове, как ни странно, присутствовало то же, что и в слове «барбекю» — варварство, тупое агрессивное варварство, желание все обрубить, сократить, расчленить, избавиться от удлинений, от зеленой осоки, от течения, от плавности… Желание все сократить до сплошного барбекю.

— Что со мной? — подумала Маша. — Вроде бы менстрики еще нескоро. Чего так бесит-то все?

Чтобы отвлечься от своего раздражения, она встала, подошла к костру. Равнодушно съела кусок жареного мяса, запив его виски. Затем затянулась из протянутого ей бонга. Пряный дым тлеющего гашиша и алкоголь обострили ощущения, но не принесли покоя. Ей захотелось побыть в одиночестве, и когда все засобирались в баньку, она сказала всем, что прогуляется одна к реке.

Пройдя сквозь огромный дачный участок, она толкнула калитку и по темному и крутому склону стала спускаться вниз, время от времени обнимая то или иное дерево, чтобы не оступиться на черной вязкой тропинке. Эти древесные объятия вливали в нее силу и прохладное отдохновение. Вот уже запах воды приветствовал ее, и чем ближе к реке, тем легче становилось дышать.

И вот она уже у реки, быстро бегут мимо неглубокие илистые воды. Река-Москва. Здесь, как артериальная кровь, ее воды еще чисты, но вскоре им предстоит пройти сквозь гигантский город, как сквозь сердце вампира, и эти нежные воды выйдут из него, неся в себе всю грязь и скверну этого сердца. Маша стояла в том месте берега, которое полюбила давно. Здесь было немного топко, и одно дерево склонялось тут над самой водой, опустив в тину часть своих ветвей. На противоположном берегу кое-где горели костры, звучала музыка, орали пьяные голоса, вспыхивали фары машин: там горожане праздновали уикенд. Кто-то по пьяни с шумом и гамом забегал в холодную воду, плескался и визжал на том берегу. Маше тоже захотелось зайти в воду и поплыть в ее быстром течении, но она была не настолько пьяна, чтобы купаться в майской реке. Небо еще сохраняло свой свет, особенно на западе, но туча, заслонившая небо, делала все тускло-зеленым, и в туче ветвились молнии, но дождя не было.

Маша стояла, глядя на реку, и думала, что все хорошо… Зачем же это странное беспокойство? Ведь все могло быть гораздо хуже, она — сирота казанская, ходила по краешку, была одна, в блужданиях, миновала много опасностей, прошла мимо проституции, прошла через связи с бандитами, через попытки изнасилования, чуть было на героин не присела — все обошлось. Вывела судьба. Теперь она почти хозяйка этого волшебного дома над рекой, и по праву — по праву имени. А значит, в какой-то микроскопической степени, и хозяйка самой реки.