Весна (сборник)
Шрифт:
Горят и рушатся берлинские дома. Русская артиллерия бьет и бьет по городу — без пощады, без устали. Хорошо! Это за наши разрушенные города, за наше высокое небо, за святую Волгу, которую вы сделали ржавой от крови! Штирлиц закрывает глаза. Хорошо! Солнечный луч… Пробился сквозь дым и согрел сомкнутые ресницы. Сейчас бы выйти в поле в простой рубахе, покосить вволю душистые травы, насыщенные росой и запахом ушедшей ночи… Косить, пока огромное солнце не встанет в зените, потом выпить ковш колодезной воды и уйти в лес, горстями есть чернику на спелых полянах, лежать на косогоре, глядя в синее холодное небо, и забывать, забывать, забывать ненавистные лица: лошадиное Кальтенбруннера, пухлое Бормана, крысиное Гиммлера,
Еще один выстрел. На этот раз в соседнем кабинете справа. Хольгерт. Слышно, как падает, как бьет в агонии начищенным сапогом…
Счастливого пути в ад, друг. Когда-то ты хотел стать пастором, изучал протестантскую теологию, а вот теперь совершил самый тяжкий для христианина грех — самоубийство. Тебе там понравится. Ты был жестоким, Хольгерт, ты любил бить и пытать людей, но в дружбе был самоотверженным, преданным, веселым. С тобой было хорошо буянить в кабачках, бегать пьяным по улицам, орать студенческие песни на пьяной латыни кабаков, совершать налеты на берлинские бордели, бить смертным боем трактирщика… Зверская, молодая удаль плескалась в твоем сердце! Ты не захотел видеть позора Германии. Молодец, дайте ему студенческий билет в ад со скидкой. Он заслужил скидку, этот гуляка-палач. Прощай, дружище, мне будет не хватать тебя. Мы славно поработали и славно повеселились вместе. Проваливай в свою сраную Валгаллу, ублюдок!
Штирлиц открывает верхний ящик своего рабочего стола, там нет больше папок и бумаг, чернеет лишь одинокий «Вальтер». Штирлиц вынимает пистолет, проверяет патроны. Заряжен. Офицер подходит к окну, садится на подоконник, беспечно, по-весеннему, качает ногой в блестящем сапоге. Смотрит, как отражается свет в элегантных морщинах сапога. Блядь, как же все-таки круто — ходить в таких сапогах! Их скрип… Он напоминает скрип калитки в маленьком саду, ночью, где воздух пьян от аромата цветущих вишен… Туда …через окно прыг и …потому что ночь и любовь… Прощайте, сапоги!
Снова выстрел. Тихий, приглушенный. Это из кабинета напротив. Барон Пауль фон Пфеффернштайн. И ты туда же, старина Пфеф? Ты же так любил жизнь, рыжий верзила! Ты, основатель клуба «Веселые щенята». Одно слово — барон, но всем известно, что ты всегда был нищим и зарабатывал игрой — ошивался возле карточных столов, передергивал, играл в рулетку, но твой предок, старый бандит Барбаросса, позвал тебя из глубины веков, и ты сменил фрак игрока на черный мундир, сделался одним из блестящих аналитиков Абвера. Мне прекрасно известно, что ты всегда вел двойную игру, ты подкидывал информацию англичанам, и все равно ты любил Германию, как кошка молоко, и теперь ты валяешься на ковре своего кабинета, сжимая в руке дымящийся пистолет.
Ребята! Рыцари! Айсман, Хольгерт, Пфеффернштайн! Вы отдали жизни за свою ебнутую, глубоко ебнутую страну, за ее последний порыв, и страна эта никогда не вспомнит о вас. Страна ваша лежит в руинах, и ей насрать на вас — ей на хуй не нужна ваша жертва! Но я-то не забуду вас, засранцы! Друзья…
Штирлиц легко вспрыгивает на подоконник. За дымом, за руинами, за фонтанами взрывов нарастает и крепнет какой-то гул. Это идущий огромной волной совокупный звук множества голосов и постепенно становится слышно:
— Ура!
Русское ура! Господи, дождались. Победа!
Сквозь гарь и марево пожаров где-то далеко вспыхивает трепещущее красное пятнышко — красный флаг. Знамя победы над куполом рейхстага! Это она, та святая провинциальная девочка в красном платье стоит на куполе, прижимая к вискам холодные усталые руки. Штирлицу
— Победа! — шепчут его побледневшие губы. — Слава весне!
Придут другие весны, они принесут с собой любовь, радость и боль! Но им, этим веселым веснам будущего, никогда не сравниться с этой — с вечной, святой весной сорок пятого!
…ПОБЕДА! — ШЕПЧУТ ЕГО ПОБЛЕДНЕВШИЕ ГУБЫ, — СЛАВА ВЕСНЕ!..
Штирлиц быстро подносит к виску пистолет. Выстрел. Где-то далеко, в маленьком саду…
Май
Машенька Никольская родилась на Кольском полуострове, на базе Северного Морского Флота. Отец ее, морской офицер Николай Никольский, погиб в открытом море, когда ей было четыре года, не оставив дочери ничего, кроме церковного образка святого Николая Чудотворца, своего покровителя. С этим образком Маша не расставалась никогда, хотя христианкой себя не считала, в церковь не ходила, скорее верила в магию имен, в судьбу. Вскоре обнаружила она себя (после различных житейских невзгод) молодой красавицей в Москве, и, когда устала она ходить по подиуму и позировать фотографам для модных журналов (то есть к двадцати двум годам), стала подумывать о замужестве. И тут образовался кружок почитателей и претендентов на ее руку — каждый был по-своему хорош, то есть все они были богаты, щедры, не дураки, у каждого имелось сердце и даже чувство юмора местами посверкивало, кое-кто был даже и красив, парочка из них и в сексе понравились Маше, случились ночи, которые вроде бы вдохновили и дали чувство полета, так что в пору бы и растеряться, мучаясь выбором, но поскольку Маша никого из них все равно не любила, то решила положиться (по своему обыкновению) на магию имен, на знаки судьбы, и раз уж сопутствовало ей с самого рождения имя «Николай» (Николаем звали отца, а мать родилась в Николаеве), то и отдала она предпочтение человеку, который представился при знакомстве как «Коля с Николиной Горы».
Коля с Николиной Горы был молодой, преуспевающий человек. Отец его входил в правление крупной нефтяной компании, так что бабки имелись реальные и положение реальное. Коля получил превосходное образование, рос в достатке, но не разнежился, а напротив, являлся юмористичным, в меру деловым, в меру клубным, в меру спортивно-наркотическим парнем. Он как-то вроде служил государству, и в то же время имелся у него собственный бизнес, связанный с отцовским — нефтеочистные сооружения, расположенные на огромных платформах в море. Этот сравнительно новый способ нефтеочистки принес Николаю и его отцу немалые прибыли. Правда, вначале немного возникали экологи, но Николай не поленился, вошел во все тонкости дела, в нюансы, и в результате сам возглавил один очень компетентный комитет по вопросам экологии нефтепромысла. Так что все решилось к общему благу.
Коля и Маша познакомились в клубе «First», завтракали устрицами в Монкафе на Тверской, он стал ходить на ее показы… Дружили, ездили на дачу, потом прокатились (с небольшой компанией общих друзей) в Венецию, на Ибицу, в Гоа… Съемки, показы, R&B, minimal techno, glam rock, французский hip-hop, кафе Дель Мар, собор Сан-Марко, секс в номере отеля, падение сумочки в зеленую воду венецианской лагуны, смех по этому поводу, кино, лыжный курорт… Короче, дело быстро шло к свадьбе, и все было хорошо. Хорошо, как в журнале, точнее, гораздо лучше, чем в журнале, так как в журналах все как-то плоско, и есть что-то отвратительное в необходимости листать (Маша не любила страницы), а здесь все было как в 3D журнале, даже как в 5D журнале — сюда врывались запахи, и свежесть утр, и вкус сока, и сверкающий холод воды…