Весенний день
Шрифт:
Трнар был высокий, сухощавый старик лет семидесяти. Человек он был умный и мягкий, даже слишком мягкий. Часто приходилось слышать, как кому-нибудь говорили: «Не будь как Трнар!» Это значило, что кто-то был не просто добр, а в своей доброте заходил столь далеко, что смахивал на придурка, как говорили в наших местах.
Само собой разумеется, Трнар был весьма деликатен. Он сразу же почувствовал, что мне не до разговоров. Закрыл дверь в горницу, чтобы избавить меня от зрелища разметанного, опустевшего смертного
— Мы тут посидим. Если тебе что-нибудь понадобится, покличь, — ласково кивнул он мне и осторожно прикрыл за собой дверь.
В сенях воцарилась темнота. Мне стало легче от того, что я оказался один, хотя тотчас в душе поднялась прежняя необъяснимая тревога. Я уставился на поблескивающие сталактиты копоти, образовавшиеся на сводчатом потолке, и решил не обращать внимания на свое беспокойство. И чтобы не думать о нем, стал прислушиваться к тому, что происходит за закрытой дверью. Я слышал, как сосед Трнар со стариковским кряхтением опустился на порог; скребя подкованными каблуками сапог по камням, уложенным перед входной дверью, он вытянул ноги. На несколько мгновений все стихло, а потом до меня донесся приглушенный голос Кадетки:
— Почему это вы всегда чешетесь?
— Что за вопрос такой? — удивился Трнар. — Почему люди чешутся? А?.. Потому что зуд. Разве бы я стал чесаться, если бы у меня не зудело? Разве стал бы? А?
— А у вас всегда зуд?
— Всегда. То есть вот как сяду, так все и засвербит.
— А почему?
— Почему?.. От забот, дочка.
— Когда вы чешете в голове, понятно, что у вас свербит от забот. Но вот когда вы чешете под мышкой, вокруг пояса и еще ноги скребете, тогда от чего?
— Откуда тебе знать, дочка, что такое заботы и сколько их! Иной раз их целый рой налетает. Столько их наберется, что в голову-то всем и не влезть. Ну, так что же им делать? Вот они по всему телу и разбредаются.
— О, в это уж я не верю!.. Разве заботы могут быть в ногах? Нет, это просто дурная кровь.
— Кто это тебе сказал? — изумился Трнар.
— Наша Ивана.
— Вот дура несчастная!
— Конечно, дура! Только скажите мне, правда это или неправда? У вас в самом деле дурная кровь?
— Откуда мне знать?.. Хм, может, и на самом деле дурная.
— А это хорошо или плохо, если у человека дурная кровь?
— Ну вот, опять — что за вопрос?
— Очень просто: у вас кровь дурная, а вы ужасно добрый человек; у Лужникова Мартина тоже, говорят, дурная кровь, а он злой-презлой.
— Кто тебе сказал, что я хороший человек?
— Все так говорят. Даже наша Ивана. А разве вы не добрый?
— Самый добрый человек может быть плохим… и в очень плохом может быть что-то доброе… И потом, какое отношение может иметь кровь к доброте? Доброта не в крови,
— Конечно. В школе мы учили, что вся кровь проходит через сердце.
— Ну, и что из этого? В ушат можно налить холодную или горячую воду, молоко или помои. Ушат от этого разве меняется?
— Не меняется. Но сердце ведь не ушат! Как это вы можете так говорить! — укорила старика Кадетка. — Ушат деревянный, а сердце живое!
— Да, права ты, дочка! — признал Трнар. — Сердце живое. И с ушатом его равнять не приходится!
— Не приходится! Это нехорошо!
— Правильно. Нехорошо, — опять согласился Трнар.
— И кровь тоже не вода или там помои! — строго продолжала Кадетка. — Кровь тоже живая. Разве не живая?
— Известно, живая, — подтвердил Трнар. — Все, что теплое, — все живое.
— Ну вот, видите! — удовлетворенно заключила Кадетка. — И кровь — первое дело.
— Почему это?
— Сердце человеку нужно для того, чтобы перегонять кровь. Так мы учили в школе, и, если кровь вытечет, человек умрет. Значит, жизнь — в крови.
— Хм?.. Хм?.. Смотри-ка, смотри-ка… Наверно, и вправду так. Кровь — это жизнь… Хорошо.
— Поэтому жизнь красная.
— Как… красная? — споткнулся на слове озадаченный Трнар.
— Так. Красная… Как красная нитка… Разве вы не видите? — спросила Кадетка с такой безмятежностью, точно говорила о само собой разумеющихся вещах.
— Нет, не вижу, — серьезно ответил Трнар. — Мы же вообще жизни не видим.
— А если бы видели? Была бы она красная или нет?
— Хм?.. Может быть… Да, была бы красная… Если ты говоришь, что она в крови, то была бы красная… В самом деле, какой ей быть, если не красной?
— Ну вот! — довольным тоном сказала Кадетка. Помолчав немного, она вздохнула: — Бог знает, какая у меня кровь? Дурная или не дурная?
— Время покажет, — отрешенно отозвался Трнар.
— Когда покажет?
— Да когда бы ни показало, все будет слишком рано.
— Почему слишком рано?
— Почему, почему, — в голосе Трнара послышалось раздражение. — Ты бы все хотела знать… Я вижу, ты чересчур умна для своих лет, только тому, кто и вправду умный, всего знать не хочется.
— А почему тогда говорят: этот человек умный, он все знает?
— Хе, хе, приперла ты меня к стенке! — благодушно засмеялся Трнар. — Так что уж можно бы и отпустить мою душу на покаяние.
Кадетка помолчала, но вскоре заговорила вновь:
— Впрочем, у женщин дурной крови не бывает. У женщин кровь холодная или горячая.
— Дитенок, что ты болтаешь? — оторопел Трнар. — Где ты это слышала?
— Наша Ивана сказала.
— Ох, видать, ваша Ивана и вправду дуреха!
— Она сказала, что у вашей первой жены была ужасно горячая кровь, такая горячая, что она от нее прямо сгорела.