Вещи
Шрифт:
— Не думаю. И есть человек, который считает, что когда кончится война, тогда только и начнется настоящая работа.
Эдди был серьезен, спокоен, взрослее, чем когда-либо раньше.
— Да, Стэси Линдстром. Конечно, у него передо мной большие преимущества. Я не такая колоритная фигура. Мне никогда не приходилось зарабатывать себе на жизнь, меня с детства приучали быть любезным в обществе, а не строить из себя героя. Есть ли что более трогательное, чем высокие идеи в сочетании с бедностью! Но когда я пытаюсь тронуть твое сердце, ты надо мной смеешься. Я… меня могут убить, и я буду так же мертв в своем дорогом мундире
— Я не подумала об этом. Верно. Ты в невыигрышном положении. Довольство не романтично. Но не в этом дело. Тут скорее шампанское и «шикарная» жизнь. Я…
— Послушай, голубка, тебе до смерти надоест бедность. Ты ведь так любишь красивые вещи.
— Вот оно. Вещи! Вот чего я боюсь. Меня интересуют тракторы для Франции, а не цвет бокалов для рейнвейна. Что до красоты… Это душа вещей, но она должна быть неотъемлема от вещи, а не нарисована снаружи. Красивые вещи! Ух! А как ты представляешь себе мою дальнейшую жизнь, после того, как я выйду за тебя замуж? Куда бы я девала двадцать четыре часа в сутки?
— Не понимаю… Куда?.. Э… ну, куда все. Ты бы весело проводила время… танцы… вечера… может быть, дети… Мы бы съездили в Палм-Бич. [14]
— Да. Ты позволил бы мне снова делать то, что я делала до войны. Нет. Этого мне мало. Я хочу работать. Ты не разрешишь мне этого. Даже по дому ничего не дашь делать. Будут горничные, кормилицы. Я не честолюбива, не в этом суть. Я не хочу быть актрисой или членом конгресса. Охотно, от всей души, буду помогать какому-нибудь мужчине. В том случае, если он действительно может дать мне настоящее дело. Нет! Вы, довоенные мальчики, и не представляете, что вас ждет, когда вы встретитесь с нами, послевоенными женщинами.
14
Палм-Бич — приморский курорт в штате Флорида.
— Но ты устанешь…
— Ох, знаю, знаю. Ты, и отец, и мать заставите меня сдаться. Все вместе взятые вы, может быть, и победите. Вы и этот дом, этот ужасный прилизанный богатый дом, куда миссис… куда она недостойна войти! Она, отдавшая его…
Голос ее поднялся, зазвучал истерически. Сидя в большом кресле, она наклонилась вперед, странно скорчившись, словно от боли.
Эдди погладил ее по голове и, круто повернувшись, вышел из комнаты.
Тео сидела, дивясь самой себе. «Неужели я прогнала Эдди? Бедный Эдди. О, я напишу ему. Он прав. Приятно думать о храброй деве, бросающей вызов обществу и выходящей замуж за героя-бедняка. Но девы никогда этого не делают. Во всяком случае, не в таком доме».
8
Низкий, густой звон колокола в здании суда, разбудивший Тео, — спросонья она растерянно уставилась в мерцающую темноту, — … пронзительный фабричный гудок, от которого поплыли долгие, мерные волны звука… торжествующий вопль мальчугана и кряканье игрушечной трубы… треск запускаемого мотора у соседнего дома, остывшего мотора, который упрямился и фыркал, прежде чем запеть, а потом взревел и умчался под громкие сигналы клаксона, и, наконец, еле слышное: «Экстренный выпуск!»
Протестующее сонное тело еще крепче свернулось в мягкий клубочек, но сознание было лихорадочно ясно. Шум все усиливался. «Неужели
Теплое тело приводило разумные соблазнительные доводы против того, чтобы вылезать из-под стеганого шелкового одеяла наружу, на холод, — она спала на верхней веранде. «Опять останешься в дураках, как в четверг. О-о-о-о! Такое блаженство — лежать в постели!»- настаивало оно.
Тео была практическая героиня. Она сбросила одеяло. Ленивому телу ничего не осталось, как проснуться. Она только пискнула «ой», нашаривая ногами туфли на холодном полу. Она слетела вниз, сунула ноги в галоши, накинула шубку и выбежала на тротуар как раз вовремя, чтобы остановить орущего во все горло газетчика.
Да. Так и есть. Официальное сообщение из Вашингтона. Война окончена.
— Урра! — закричал оборванный мальчишка-газетчик, гордясь своей ночной вылазкой на улицы.
— Ура! — ответила она ему. Она чувствовала себя единым целым с миллионами людей, просыпающихся сейчас по всей стране, от Нью-Йорка до Сан-Франциско. Ей хотелось громко кричать, свистеть, смеяться.
Великое известие, продвигаясь на запад, достигло Вернона в три часа ночи. Сейчас было всего четыре, но, стоя в подъезде, Тео видела, как беспрерывным потоком проносятся мимо машины, направляясь к центру города. За ними, с грохотом подпрыгивая по мостовой, волочились банки из-под консервов, сковороды, кастрюли. Какой-то человек, стоя на подножке автомобиля, играл на корнете «Мистера Зиппа». У мужчины, бегущего к трамвайной остановке, висела на груди батарейка с включенным электрическим звонком. Увидев Тео в подъезде, мужчина закричал:
— Идем, сестренка! В центр! Все празднуют! На карнавал!
Она помахала ему. А хорошо бы вывести машину и поехать в город. Там будет шум… пение.
Четыре незнакомых девушки крикнули, пробегая мимо:
— Пошли танцевать!
Неожиданно она спросила себя: «Знают ли они, что это значит? Это не просто карнавал. Это священная минута». И тут же: «А я-то понимаю, что это значит? Для всего мира. История — здесь, сейчас!» Дрожа от холода, но не замечая этого, она стояла в дверях и молилась, не отдавая себе в том отчета.
Когда она поднималась по лестнице, ей вдруг почудилось, что на верхней площадке мелькнула какая — то тень. Она остановилась. Ни звука.
— Что со мной? Всего пугаюсь. Дать папе газету? Нет, не могу сейчас ни с кем разговаривать.
В то время как весь город безумствовал, маленькая белая фигурка забралась обратно под одеяло, торжественная и серьезная. Все скопившиеся за эти четыре года чувства разрешились слезами. Она прильнула щекой к подушке, но не спала. Прошло несколько минут: «Моя работа в Красном Кресте скоро кончится. Что я буду потом делать? Снова укладывать папин несессер?».
Она заметила зарево на окнах комнаты рядом с верандой. «Весь город иллюминован. Может, все-таки поехать в центр, посмотреть на карнавал? Может, папа захотел бы поехать? Да нет, мама его не пустит. Хочу обратно в наш старый коричневый домик… куда Стэси мог приходить играть. В те времена мама всегда угощала его домашним печеньем.
Ах, если бы у меня хватило смелости поджечь этот дом! Будь я настоящим борцом, я бы сделала это. Но я ничтожество. Я очень плохая, наверно… Совершить преступление в душе, но не иметь смелости… Боже, дом и в самом деле горит!»