Вершалинский рай
Шрифт:
— Побросали, будто им уже ничего и не надо! Вот увидите, будут подбирать завтра и плакать!
— Коваленко со своей капеллой целый месяц разучивал: «Впусти, господи, в царство Арара-ата-а!..» Выдумали тоже — конец света!..
— И охота людям глупостями заниматься!..
— Банадичихе опять от хористов перепадет!..
Сидели здесь и гости. Правы были кринковские мужики, когда смеялись, не веря в успех их миссии. Казавшееся прежде таким простым и легким, на самом деле было сложным и трудным. Пристыженные гости отмалчивались, завидуя бодрости и спокойному оптимизму
«Когда утром вы моете руки, то ладони следует держать опущенными над тазом. Если будете держать их поднятыми вверх, то вода потечет вам за рукава!..»
И все собравшиеся евреи, в том числе и отец, приходили в восторг от такой мудрости святого. За обедом пожилые и достойные люди чуть не дрались из-за обглоданной цадиком косточки.
— Разве только эти обезумели? — горько вздохнул Ништ. — А как наши богомольцы ведут себя под Новый год?! И мечутся так же, и белых петухов над головой режут, и не едят ничего, а только молятся, словно уже не увидят света! Перед пасхой новую посуду в речке моют!
— Это еще ничего! — добавил Мулин друг. — Иной в субботу ключей не носит в кармане — идет по мостовой и бросает их перед собой, как ненормальный. Подойдет, поднимет и опять бросает… Может пройти так через все местечко!
Грибовщинским парням очень хотелось узнать у кринковцев — правда ли, что евреи пекут мацу на христианской крови?!. Но если это все вранье, тогда гости обидятся. Надо рассказать им что-то приятное.
— Меня мама послали в тете в Кринки ткать ручники, вот нагляделась я там! — вспомнила внучка Банадика. — Тетина соседка — Берта Мовши. Бедная-пребедная, иной раз не имеет даже полена дров. Когда тетя стряпает, Берта притащит горшок и говорит: «Поставь, Настуля, в печь заодно, пусть варится с твоими горшками. Только — в уголок, чтобы с твоих не пырснуло трефное!..» Я возьму, ухват, чтобы ворочать горшки, а тетя Настя испуганно мне говорят: «Не пырскай ты уже, Нюрочко, гляди, в соседчин!..»
Внучка Авхимюка спохватилась, что и ей есть кое о чем рассказать:
— Слушайте, а когда обносили по деревням труну с Заблудовским младенцем Гавриилом, то в Кринках все боялись погрома, и старого шорника Абрама сын привел к нам прятать! Баба Гандя постлала ему на лавке, он все лежал и читал Талмуд. Почитает, почитает да и покладет его себе под лавку. Баба Гандя смотрела, смотрела на это и говорят: «Абрам, почему ты своего бога так не уважаешь?» Подставила ему табуретку и опять: «Мои боги вот в том углу висят, а ты своего клади вот сюда!..»
Поговорив о католиках, о набожных татарах из Крушинян, сокольских караимах и лютеранах-немцах, нахохотавшись вдоволь, все вдруг почувствовали утомление. Самая старшая из девчат прислушалась к зловещему гулу. Колокола упрямо кололи ночную тишину, и, казалось, от набата вздрагивали звезды.
— Там все молотят в колокола! — сказал кто-то.
— Глотки им не заткнешь! — сердито добавил другой.
— Пошла бы и я в монастырь, да холостяков много! —
— А меня тато заставили камни выбирать из клевера. Выбираешь-выбираешь каждый год, кучи на меже с дом, а камни все вырастают и вырастают из земли, как заколдованные, чтобы они провалились! — пожаловалась девушка, говорившая про телушку.
Подтрунивавший над ней парень заметил:
— Собрать бы всех богомольцев, сунуть каждому ведро в зубы — скоро очистили бы участок!
— Да, пойдут они тебе, жди! — вздохнула дивчина. — Ну, до завтра!..
Вставая, хлопцы перед гостями стали рисоваться.
— Не люблю хвастаться, но родом я действительно из этого самого Грибова!
— Жениться, что ли? Поведу тебя к аналою, а батюшка скажет: «Венчается раба божья Нинка Голомбовская! Да убоится жена му-ужа-а!..» — сказал парень девушке.
— Не о-очень-то убоится! — в тон пропела девушка. — И не раба-а я тебе-е!..
Второй парень, будто жалуясь на судьбу, закричал:
Меня жинка невзлюбила И за дверь выкинула, И за дверь выкинула, Руки-ноги вывихнула! Эх, раздайся, ни-ива!..С шутками и прибаутками все разошлись по домам.
Отправились к хозяевам в Лещиную на ночлег и кринковцы.
Опустела улица. Теперь в ночи слышался только колокольный звон. Мощные звуки с такой силой сотрясали тьму, что казалось, дрожащие, выбитые из гнезд звезды вот-вот посыплются на землю.
Моление у церкви было в самом разгаре. Накал его не спадал. Полные надежды люди, стоя на коленях, крестом распластавшись на земле, исступленно шептали молитвы.
Бом!.. Тилим-тилим-тилим!..
Уже давно перегорели сосновые плахи, и от огромного костра осталась только небольшая горка белого пепла, дышавшая остывающим жаром, сучья еще курились белым дымком да с уголька на уголек перескакивали синие блики.
Наконец стало светать.
Рассвело.
Траву на выгоне и перед церковной оградой словно обдали водяной пылью, от обильной росы она сделалась матово-серой. Было холодновато, сыро, но никто и не думал погреться у костра: заветное должно было вот-вот совершиться — слишком важное, слишком желанное и страшное.
Когда взошло солнце, люди сгрудились еще теснее. В каком-то диком испуге они торопливо молились, украдкой поглядывая на чистое июньское небо, и дрожали, как в лихорадке.
На колокольне часто менялись звонари. Мужики натягивали на ладони рукава серых, пропитанных потом рубах, наматывали на них веревки и дергали их до тех пор, пока не приходила смена.
Все так же призывно, в тональности нижнего «до», гудел главный колокол:
«Приди-и!.. Приди-и!..»
Октавой выше, но торопливее, слаженным аккордом подголоски словно подтверждали: