Вершалинский рай
Шрифт:
«Благими намерениями вымощена дорога в ад». Оторопь берет, когда подумаешь, к чему приводит ничем не укрощаемое мракобесие! Войдя в силу, оно пытается осчастливить не иначе, как все человечество разом. Обычно за такое дело берутся те, кто никогда не любил ни единого ближнего: абстрактная любовь к людям — верх эгоизма.
Весь свой огромный капитал, накопленный к тому времени, пророк решил вложить в строительство Вершалина. И сразу повел дело с размахом. В ближайшей деревеньке, в Лещиной, Альяш купил сорок гектаров земли и начал разбивать на них сад. Саженцы приобретал в Супрасльском питомнике. Теперь
Было закуплено шестьсот кубометров леса, около двухсот тысяч кирпича, стекло, железо и сто телег извести и цемента.
Альяш приказал запрудить родники, чтобы образовались водоемы. Начатый строителями ветряк перенес из Грибовщины на взгорок перед самой Лещиной, у Жедненского леса.
Затем в глухую деревеньку, затерянную среди песчаных и каменистых взгорков и хвойных перелесков, потянулись сотни повозок с лесом, кирпичом, кафелем, железом, стеклом, известью, цементом и валунами.
Церковка вышла неуклюжей, и Альяш извлек урок из опыта ее строительства — нанял архитектора и лучших мастеров.
И вот застучали топоры, завизжали пилы, пронзительно заскрежетало железо, из которого клепали каркас для ветряной мельницы, застучали молоты по клиньям, которыми кололи гранит под фундамент. Видно, давно уже не было в селах Гродненщины такого бурного строительства в одном месте, не росли так стремительно стены, не рылись так скоро колодцы, не интересовалось стройкой так много народу, и не растрачивали так беспощадно силы, материалы и талант слонимские пильщики, белостокские плотники, волковыские жестянщики и каменщики древнего Крева.
Новый поселок вырастал на глазах. Свалка строительных материалов, высокие фундаменты, суета и деловитость людей нарушили тишину и монотонность бедного ландшафта. Мужики из окрестных селений приходили посмотреть на работу знаменитых мастеров. Однажды отправились туда и мы с братом.
Страшевцы, придя на взгорок, словно забыли о том, для чего все это затеяно. Их захватили мастерство и пафос строительства. Дядьки присматривались к работе кузнецов, гладили корявыми руками узорчатые планки, которыми плотники обшивали углы, оконницы и крылечки, качали головой, цокали языками:
— Тюк-тюк — и готово! Во холе-ера!..
— Не каждая баба ножницами по бумаге такой узор вырежет, как они, черти, топором вытесывают!
— А кузнецы! Вон посмотри — такой тебе иголку на наковальне выкует!
— Мастера-а!..
— Идем «прусскую кладку» посмотрим!
Лишенная естественных препятствий, открытая для всех плоская равнина, кого только не вынесла наша Гродненщина! За одно четырнадцатое столетие крестоносцы восемь раз сжигали, например, Волковыск, угоняли скот и коней из окрестных деревень, уводили в Пруссию мужчин. Люди бежали из неволи и приносили новые слова.
Тем же путем проникла к нам «прусская кладка». Теперь я мог разглядеть ее вблизи. На фундаменте крепили крест-накрест сосновые балки, соединяли их поперечными и закладывали между ними на известковом растворе кирпич. Такая кладка меня разочаровала: кирпичи набивались в деревянные переплеты,
Дольше всего простаивали наши мужики у кревских каменотесов. Знаменитую на всю Европу крепость строили многие поколения белорусов. Где-то на далекой Сморгонщине от нее остались только асимметричный треугольник замшелых щербатых стен и проклятье, звучавшее по всему Принеманью: «Чтоб тебя погнали в Крево камни бить!» И вот перед нами двое из каторжан. Выглядели они, однако, совсем не заморышами.
Парни только что развалили на две половинки стопудовый валун. Они удовлетворенно погладили шероховатые свеженькие плоскости с вкраплениями искристого кварца и только тогда стали закуривать со страшевцами. Крепкие молодые хлопцы с загорелыми по локоть руками, припудренными каменной мукой, крутили из газетной бумаги цигарки, а глаза их уже облюбовывали следующий валун. По всему видно было, что им приятно ощущать свою силу, что они горят своей работой, делающей тело упругим и приносящей удовлетворение и такую пьянящую мускульную радость, которая заставляет забывать обо всем на свете.
Салвесь допытывался у детины:
— Это же гранит! Он твердый, как железо, а у тебя треснул, холера, будто осиновое полено! Ты что, огнем его накаляешь, чтобы лопался, или чары какие знаешь?
Смущаясь, я удивленно заметил:
— Гляньте, дядька Салвесь, деревянными клиньями колют! Разве дерево берет камень? Гы!..
Второй каменотес, повыше ростом, сдвинул замусоленную кепчонку на затылок и усмехнулся, показав нам мокрые десны цвета спелой вишни и крепкие белые зубы, которыми свободно можно было перекусывать проволоку. Тот, что пониже, в иссеченных осколками гранита портах, забранных в онучи, стал объяснять нам, словно оправдываясь:
— Зачем огонь? Я, дядька, воды подливаю! Клин набухает и рвет камень, вот и все!
— Холера! — недоверчиво переглянулись мужики.
— Надо только не лениться и выдолбить ямку для клина поглубже, — заметив недоверие, добавил каменотес — И воды не жалеть!
— И сколько же дает вам Альяш за такую работу? — не отставал Салвесь.
Пониже ростом «фаховец», как у нас называли специалистов своего дела, сдунул с кончика носа каплю пота, утерся рукавом и неохотно признался:
— Да как удастся вырвать. Ваш Альяш жмот, каких свет не видал, он тебе даст заработать, как же! Мы с ним не церемонимся. Примет у нас расколотые камни, пометит известкой, а мы поводим-поводим его, а кто-нибудь из нас известку за это время смоет — ну и ведем старого дурня с другой стороны к куче!.. Иной раз удается до трех раз словчить. Не заметит — то и по двадцать злотых в день выйдет!
Страшевцы уважительно зацокали языками: такие деньги получает только комендант постерунка!
Прибежал из села третий каменотес. Бросая им под ноги сувой льняного полотна, он приказал:
— Режьте себе на онучи! Хлопцы, вчерашние богомолки пожаловались старику, что мы им спать не давали ночью! Встретил меня Альяш и сказал: «Если хотите заработать, так слушайтесь меня. До двенадцати ночи бушуйте себе, сколько хотите! А как в двенадцать приду к вам, как скажу: «Нечистая сила, выйди вон!» — хоть в окна, хоть в двери, но чтобы духу вашего до утра не было возле баб!»