Верность

Локотков Константин Петрович

— Какой ты гвоздь, — сказал ему мастер Петр Кузьмич, когда Петьку после окончания ремесленного училища направили в его бригаду. — Ты заклепка скорей (он намекал на большую голову Петьки). А ну-ка не вертись. Слышь! А то живо у меня… Бери-ка вон тиски да начинай.

Он неодобрительно оглядел широкое улыбающееся лицо Петьки и, пошевелив густыми суровыми бровями, добавил:

— Да ребят не смущай… А та я, брат, живо рассчитаю.

И полез за кисетом.

«Вот дед! — с восхищением подумал Петька. — Сердитый!»

Опасения мастера не оправдались. Петька не «смущал» ребят, по крайней мере, во время работы. Напевая

что-то себе под нос, он работал весело и бистро, и если бы он был наблюдательнее, то не раз заметил бы на себе косящий взгляд Петра Кузьмича. Тот сразу оценил и цепкость Петькиных рук и точность глаза, оценил и смолчал, даже не показал виду, что доволен. Был он скуп на слова, ходил медленно, чуть сутулясь, и как хищная птица высматривает добычу, так и он высматривал малейшее проявление нерадивости или баловства в своих беспокойных и шумных учениках-подростках. И было очень естественным и никому не казалось странным, что этот старик — мастер участка, — которому давно пора на покой, вносил в цех тишину и сосредоточенную деловитость, и даже взрослые рабочие, не подчиненные ему, послушно внимали его обидным замечаниям. И для него самого было очень естественным и необходимым его присутствие в цехе, потому что он не мог представить себя в другой обстановке, оторванным от привычных занятий, от живого шелеста ремней, от беспокойных чумазых мальчишек, даже от своего права одергивать их и сердито поучать.

Вот под опеку этого старика с суровыми бровями и попал Петька Моргун, Заклепка, как вскоре с легкой руки Петра Кузьмича все стали звать его. Первое недоразумение возникло сразу же при сдаче самостоятельной работы. Сделанную деталь Петька прежде показал товарищам, потом — взрослым рабочим, все хвалили и сказали, что из Петьки выйдет толк.

Торжествующий, с широкой довольной улыбкой, Петька на ладони преподнес ее мастеру.

— Готово! — сказал он. — Выйдет толк?

Мастер подарил его таким взглядом, что другой на месте Петьки затрепетал бы. Но тот только шмыгнул носом и невинно спросил:

— Что?

И потрогал пальцем верхнюю губу, пряча под ладонью улыбку.

Петр Кузьмич долго, рассматривал деталь, подносил ее к свету, вымерял всеми инструментами, какие только были в его карманах, и, наконец, словно досадуя, что не нашел дефектов, отложил ее в сторону.

— Пройдет, — не то сердито, не то неохотно сказал он и добавил, сгоняя самодовольную улыбку с лица Петьки: — бывает хуже…

Петька почесал в затылке, оглядываясь на товарищей.

— Теперь вот что… Да не вертись, слышь? На-ка сделай… вот эту, — и мастер протянул деталь, которую делал сам; поручал он ее только умелым слесарям.

Петька воспринял это поручение, как лучшую похвалу своей старательности и умению.

— Перегоню вас, товарищ мастер! — задорно сказал он, так чтобы слышал весь цех.

— Ну, поди-ка, поди… — ответил Петр Кузьмич и неторопливо отвернулся.

Вот здесь Петька и «переборщил», как он после сам говорил об этом, — слишком откровенно выявил свой темперамент: пританцовывая, он прошелся между товарищами, изображая Петра Кузьмича, смешно надув щеки и насупив брови. Раздался смех и сразу стих. Петька оглянулся и замер: Петр Кузьмич, заложив руки за спину, медленно шел к нему. Остановился, неподвижно глядя на Петьку.

— Выйди вон, — тихо, при полном молчании цеха, сказал мастер.

Петька с потешной досадой

подергал себя за ухо. Потом осторожно положил деталь на верстак и молча, упрямо склонив голову набок, вышел из цеха.

Он долго ходил под окнами, давя ногами разбросанную жесть, посвистывал, с кем-то громко разговаривал и смеялся, видимо, через силу: смех был отрывистым, сухим. Полчаса спустя Петька появился в дверях и, натянуто улыбаясь, подошел к мастеру.

— Товарищ мастер… — сказал он и развел руками.

Петр Кузьмич молчал, склонившись над работой. Петька опять смешно взялся за ухо. Все видели его унижение, все понимали, что он просит извинения, хотя не слышали слов; а Петька унижения не чувствовал, так же как не понимал обидного для старика смысла своего поступка.

— Товарищ мастер, — начал снова он, — я… я больше не буду. — И, сказав это, Петька неожиданно покраснел, не оттого, что пришлось выговорить неуклюжее извинение, а оттого, что он как-то вдруг только сейчас заметил, что Петр Кузьмич очень стар: он разглядел поникшие его усы и глубоко запавшие щеки; вспомнил, что у него совсем недавно погиб на фронте единственный сын и что обижать старика гадко и подло.

— Петр Кузьмич, — как-то по-новому, зазвеневшим голосом, сказал Петька и — умолк, и вытянулся, словно вспомнил еще что-то свое, или будто его что-то резко поколебало! Петр Кузьмич оглянулся и с холодной заинтересованностью посмотрел на него.

— Я больше не буду, — побелевшими губами повторил Петька, тяжело повернулся и пошел к верстаку, неестественно прямо держа голову. Кто знает, что вспомнил еще Петька в эту короткую минуту раскаяния перед стариком, но, наверное, что-нибудь не очень веселое, если вдруг так изменилось его всегда оживленное курносое лицо. Может, вспомнил он Винницу и отца с матерью, которых, как и сына Петра Кузьмича, тоже, может быть, нет в живых… Кто знает?

И о чем думает Петр Кузьмич, шевеля губами и издали следя за присмиревшим Петькой, ведомо ему одному.

…Выработка Петьки шла вверх. Казалось, вот-вот он обгонит Петра Кузьмича. Это было молчаливое соревнование, — о нем в цехе не говорили, но все знали и молчали, жалея старика; не с его слабым зрением и потерявшими уверенность руками соперничать с молодежью, думали все и даже старались изобразить дело так, словно ничего не происходит, даже фамилии соперников на Доске показателей умышленно разделяли длинным списком других. Это молчаливое соревнование, однако, взволновало весь цех и особенно самих противников. Петр Кузьмич был более обычного раздражен, чаще распекал подростков, а Петьку… Петька будто не существовал теперь для него.

Особенно страсти разгорелись в день предмайской вахты. Цех бурлил. Люди с осунувшимися лицами не отходили от станков. Девушка-плановик каждый час подходила к красной доске и мелом ставила показатели; легкий гул — и опять шелест ремней, скрип резцов, короткие подбадривающие слова…

— Жми… Дави… — бормотал Петька, чудодействуя над верстаком.

Ему давно надо было сбегать кое-куда, но он терпел.

— Заклепка, не отставай! — подзадоривали его друзья.

Двести деталей… Двести сорок… Девушка-плановик подчеркнуто бесстрастно стучит мелом. Двести шестьдесят… Сколько у Кузьмича? Двести семьдесят! Заклепка, нажать! Двести восемьдесят… Сколько у Кузьмича? Триста! Заклепка, нажать! Сколько у Кузьмича? Триста двадцать! Звонок! Конец.