Верна

Гэллико Пол

Сэмми Сиск сказал:

— Черт побери, это круче, чем Мэдисон-сквер-гарден.

Толстые щеки Эдди Стинсона ходили ходуном, и он все

повторял: «Бедная дуреха».

Морин Перл сказала Конни:

— Если бы эта дуреха пошевелила мозгами, которые ей выдали при рождении, и вышла за того малого, который души в ней не чаял, была бы сейчас жива.

Но Конни заплакала и только сказала в ответ:

— Мне кажется, все это так прекрасно.

А вдалеке, зажатый в тесноте среди бойцов в полевой форме — так далеко, что блестящая в центре собора каска казалась отсюда чуть более ярким, чем остальные, огоньком, — сидел капитан инженерных войск, который тоже знал Верну. Он вспоминал, как однажды эта блистательная звезда, теперь такая далекая от него, такая недостижимо

далекая, рыдала в его объятьях и говорила: «Господи, как страшно. Пожалуйста, прошу тебя, обними меня посильней», — и он прижал ее к сердцу так крепко, как только мог, и в ту чудесную минуту она безраздельно принадлежала ему.

И капитан произнес короткую взволнованную молитву, благодаря за чудо и красоту случившегося с ним, Уолтером Рубаном, никому неведомым малым в кромешном аду войны.

Как и полагается в шоу, все закончилось мощными аккордами органа, публика вышла из собора на площадь, каску снова положили на лафет, почетный караул выстроился позади, и Верну доставили на американское кладбище, дали прощальный залп и похоронили, повесив пробитую каску на простой маленький белый крест — в преддверии ее последнего выхода.